Мэтьюз Магг был знаком со всеми лавочниками в городе, а с мясником он даже дружил, потому что брал у него мясные обрезки для своих кошек и собак.

— Альфред, — обратился он с мяснику по имени, — да ты только посмотри, это же Том Стаббинс собственной персоной! Ты его не помнишь? Сын Джейкоба Стаббинса, сапожника, и помощник доктора Дулиттла! Он только что вернулся из дальнего путешествия. Надеюсь, доктор Дулиттл в добром здравии и уже дома? — спросил он, с тревогой поглядывая на меня.

— Да, — подтвердил я, — доктор жив и здоров и уже должен быть дома.

— Вот и славно! — обрадовался Мэтьюз Магг. — Уж не он ли послал тебя в лавку за покупками?

— Ну конечно, — ответил я и тоном опытного путешественника добавил: — Но, к сожалению, у меня с собой только иностранные деньги.

Хотя я был на голову ниже мясника, мне удалось при этих словах взглянуть на него свысока: «Деревенщина! Разве может он понять те трудности, что на каждом шагу подстерегают прибывшего из дальних стран мореплавателя!»

— Ах, какие пустяки, — успокоил меня Мэтьюз Магг. — Конечно же ты получишь и колбасу, и все что пожелаешь.

Мясник тотчас же расплылся в улыбке и согласно закивал головой.

— Конечно, конечно, — сказал он, — хотя и не в моих правилах принимать иностранные деньги: у меня ведь мясная лавка, а не контора менялы. Если бы ты сразу мне сказал, для кого покупаешь колбасу, я не стал бы с тобой спорить, пусть даже доктор часто бывает мне должен, а платит по счетам не каждый день… Ну да ладно, кто старое помянет, тому глаз вон. Я рад, что он вернулся, поэтому давай сюда твои монеты и бери колбасу.

— Спасибо, — поблагодарил я мясника и протянул ему испанские песо. Мясник взвесил их на ладони, попробовал на зуб и удовлетворенно цокнул языком. Было ясно, что он нас обжулил, но спорить с ним не приходилось.

Я вышел из лавки. Одна моя рука была занята свертком с колбасой, а во вторую мертвой хваткой вцепился Мэтьюз Магг — он никак не хотел ее отпускать. Наверное, «кошачий кормилец» боялся, что я растаю в воздухе как привидение. Через минуту мы свернули на Воловью улицу.

— Ты же знаешь, Том, — говорил Мэтьюз, пока мы шагали вверх по улице, — всегда, когда в прежние времена доктор возвращался из путешествия, я первым узнавал, что он уже дома. И каждый раз я встречал его на пороге. Ей-богу, не вру! А ведь он никогда мне не сообщал заранее о возвращении. Но я нюхом чуял, что он вернулся, и шел с ним поболтать. Том, а Том, — дернул он меня за рукав, — были у вас небось необыкновенные приключения? Ой как я тебе завидую! Расскажи что-нибудь, а?

Я снова напустил на себя важный вид бывалого человека и с достоинством ответил:

— Да, Мэтьюз, всякое у нас бывало. А видеть мне довелось больше, чем я мог мечтать. О нашем путешествии получится не одна книга. А уж чего стоит коллекция растений!

— Вы сами ее собрали? — расспрашивал Мэтьюз.

— Нет, — сказал я, — ее собирал один индеец. Доктор говорит, что этой коллекции цены нет.

— А как же вы вернулись домой? Вроде сегодня в порт не вошел ни один корабль.

— Ты не поверишь, но это чистая правда. Мы вернулись домой в раковине огромной улитки. Она проползла по дну через весь Атлантический океан и высадила нас на берегу.

— Вот это да! — пришел в восторг Мэтьюз Магг. Рот его открылся, глаза округлились. — Чего бы я не дал за то, чтобы хоть разок в жизни попутешествовать с доктором. — Мэтьюз вдруг погрустнел и обиженно сказал: — Ты знаешь, я раньше частенько сиживал в трактире «У красного льва» и рассказывал о путешествиях и необычных приключениях доктора Дулиттла. Но никто мне не верил. А когда я заговаривал о зверином языке, то мен просто поднимали на смех. Теперь я никому ничего больше не рассказываю. Зачем попусту болтать языком?

Так за разговорами мы прошли всю Воловью улицу и подошли к дому доктора. На улицах тем временем стало темнеть, но в кустах и на деревьях слышалось чириканье и птичий гомон. Как ни старалась Полли скрыть возвращение доктора, весть о нем уже разлетелась по всем окрестностям. Тысячи птиц — воробьев, галок, синиц, дроздов, ворон, зябликов, малиновок — слетелись к дому доктора и готовы были ждать там всю ночь, чтобы утром приветствовать его пением.

Я вдруг понял, какая большая разница существует между обычной человеческой дружбой и той любовью, которой доктор пользовался среди зверей. Судите сами: стоило мне исчезнуть на три года, и меня уже с трудом узнавали даже близкие друзья: с глаз долой — из сердца вон. А чем дольше отсутствовал доктор, тем сердечнее и радостнее приветствовали его звери.

Глава 3. Неожиданность

Я открыл дверь и вместе с Мэтьюзом Маггом вошел в кухню. Мне сразу же показалось, что в доме что-то не так. Всего минуту назад я думал о том, как сердечно встречают доктора звери, а в доме все было как обычно. Мы ожидали, что нас забросают вопросами, а на кухне не было никого, кроме доктора и Крякки. И больше никогошеньки! Во всем этом было что-то загадочное.

Крякки тут же принялась отчитывать меня, словно я и не уезжал на три года:

— Чтобы купить два фунта колбасы, тебе понадобилось два часа — по часу на каждый фунт.

Я опешил и даже не знал, что ответить.

— А где же Хрюкки? — спросил доктор утку.

В ответ Крякки лишь недовольно повела крылом.

— Откуда мне знать, где носит этого поросенка? — сказала она. — Да и куда он денется? Будет тут как тут, как только я дам сигнал к ужину. Вы уже вымыли руки? Мы садимся за стол через пять минут. Сегодня мы ужинаем в столовой.

— В столовой? — удивился доктор. — Почему в столовой? Почему не на кухне, как обычно?

— На кухне слишком мало места, — проворчала Крякки.

Я не знал, что и подумать. Как странно вела себя Крякки! Ведь раньше она была хоть и немного ворчливой, но гостеприимной хозяйкой.

Стоило нам открыть дверь столовой, как все выяснилось. Наши друзья — Хрюкки, Бу-Бу, Скок, Тобби и белая мышь встретили нас в цирковых костюмах. По случаю возвращения доктора Дулиттла домой они решили сделать нам большой сюрприз.

С тех пор как сестра доктора Сара покинула дом, прекрасная, просторная столовая была закрыта на ключ и никто ею не пользовался. Но в тот вечер столовая сияла — как же пришлось потрудиться Крякки, чтобы вытереть всю скопившуюся там за годы пыль! — вдоль стен висели гирлянды из цветной бумаги, по углам стояли букеты цветов. Все звери переоделись в старые цирковые костюмы, оставшиеся у них со времен выступлений в «Пантомиме из Паддлеби». Даже белая мышь вырядилась в курточку и штанишки.

Только теперь, когда доктор наконец переступил порог столовой, дом огласился криками, лаем, хрюканьем и попискиванием. Только теперь раздался торжественный хор в честь возвращения доктора — если, конечно, весь этот шум и гам можно назвать хором.

Сразу было видно, что звери готовились очень тщательно, потому что все происходило по порядку и без лишней суеты. Стол уже был накрыт и ломился от всяческой снеди — а бедняга Бед-Окур мечтал о простом куске мяса с картошкой! В перерывах между блюдами звери давали представление. Хрюкки прочел сочиненное им стихотворение, как всегда — о еде. Помню, первая строчка в нем звучала так: «Увядший капустный цветок печально поник…» Я ужасно удивился — какой цветок? Но потом выяснилось, что речь идет о цветной капусте — любимом блюде Хрюкки. Тобби и Скок изображали боксеров, причем на лапы они натянули настоящие боксерские перчатки. Они прыгали на задних лапах вокруг стола, наносили друг другу удары, конечно в полсилы. А белая мышь уже перед сладким показала нам свой номер, который она назвала «Цирк в хрустальном бокале».

Посреди стола действительно водрузили большой хрустальный бокал, белая мышь прыгнула внутрь его, важно встала на задние лапки, сняла с головы черный цилиндр, поклонилась публике, то есть нам, и громко пискнула:

— Представление начинается!

И представление началось. Белая мышь отплясывала внутри бокала и управляла оттуда своими артистами. В ее цирке была смелая наездница — другая белая мышь в юбочке из кружевной бумажной салфетки. Она скакала верхом — даже без седла! — на белке. Был там также укротитель львов, у него были нарисованные черной краской бравые, закрученные вверх усы, он пощелкивал кнутиком из бечевки, а в роли льва выступала крыса с искусственной гривой. Был там даже клоун. Раскрашенный и нарумяненный, он весело кувыркался вокруг бокала, в котором важно раскланивалась перед публикой белая мышь — директор цирка.

Доктор хохотал до слез и допытывался: