Вот что говорит об этом странном факте сам В.А.: «Адвокаты люди беспринципные». Я говорю это не в том дурном смысле слова, каким клеймят человека, который изменяет свои убеждения. У адвоката просто их нет: он хорошо понимает, что во всем две стороны, что всем можно спорить; в нем развивается только искусство спорить, обнаруживать то, чего другие не видят. Но истин и положений неопровержимых, бесспорных для него почти не существует. Посмотрите на адвоката на консультации: там, где ему нужно сказать свое убеждение, он беспомощен, он теряется. Он хорошо знает, что все может двояко решить: и только, когда ему скажут, чего от него ждут, что желательно, тогда он оживляется и становится на твердую почву. Это свойство адвокатуры, в котором не адвокаты повинны, а самая их профессия: она является типичной профессиональной болезнью, она же в значительной мере объясняет и роль адвоката в политической жизни, там, где новые условия этой жизни предъявляют на них усиленный спрос. Условиями адвокатского профессионального воспитания объясняется та выдающаяся роль, которую они играют в политической жизни страны, и в то же время вредное их влияние в ней».

Все это суждение необычно и парадоксально. Беспощадно могли говорить об адвокатуре Толстой или Наполеон (только в этом эти два человека и сходились). Я не помню, однако, чтобы подобные суждения когда-либо высказывал знаменитый адвокат. Эти слова В.А. в свое время вызвали раздражение у товарищей по профессии: О.О. Грузенберг гневно высказался о них в печати. Конечно, и об адвокатуре тоже можно судить «двояко». Но трудно понять, как В.А. Маклаков мог стать адвокатом с такими чувствами и мыслями. Правда, стал он им не сразу: сначала три года проходил в университете курс по естественному факультету, затем окончил по историко-филологическому и лишь позднее экстерном выдержал экзамен но юридическому.


Конечно, он не мог не сделать блистательной карьеры, хотя конкуренция была очень сильной: в Петербурге, в Москве, даже в провинциальных городах России было немало прекрасных адвокатов. «Криминалист - это тот, кто не знает гражданского права», - такое слово приписывают Пассоверу. По полной своей некомпетентности, не могу судить, но я слышал, что В.А. Маклаков знал и гражданское право. Говорил это знаменитый «цивилист», который, по слухам, знал на память все сенатские решения (с пользой проведенная человеческая жизнь). Маклаков еще до Думы считался одним из лучших ораторов России, впоследствии он стал самым лучшим.

Я несколько раз слышал его в судебных процессах, - по случайности, лишь в таких, в которых он, вопреки Зигфриду и самому себе, мог говорить одну чистейшую правду. Какие «две стороны» могли быть, например, в московском процессе толстовцев или в деле Бейлиса? Конечно, как все адвокаты, В.А. выступал и в делах другого рода. Интересно было бы узнать, как в подобных случаях справлялся со своей задачей этот столь правдивый человек. По той же причине (далеко не все я слышал и в Государственной Думе) мне нелегко было бы определить особенности его красноречия.

Форма? Есть правила, есть даже руководства. Сначала в важном месте речи идет «жест», привлекающий внимание слушателей: за ними следует «интонация» - сейчас скажу нечто чрезвычайно важное; затем бросается «мысль», и все завершается вторым, победоносным жестом. Я часто это наблюдал у знаменитых ораторов, и обычно это бывало ни к чему. Тут самый лучший адвокат или политический деятель все равно очень высоко подняться и не может. Жорес жестикулировал всегда одинаково и нисколько не красиво: поднимал обе руки и одновременно с силой их опускал. Голос у него был превосходный, но большого разнообразия в интонациях не было. Я видел Люсьена Гитри в пьесе «Трибун» (говорили, что в ней именно Жорес и изображен). В одной из сцен пьесы трибун репетирует речь. Гитри произносил только две фразы, -ни Жорес, ни другой оратор никогда т а к их произнести все равно не могли бы. Помню, на каком-то московском обеде заставили говорить Качалова. То, что он сказал, было совершенно не интересно: общие места из передовых газет с цитатой из «Анатэмы» «под занавес». Но он так это сказал, что все судебные и политические ораторы России могли бы удавиться от зависти, даже Карабчевский, вероятно, лучший из всех в смысле «жеста» и внешности.

Думаю, что В.А. Маклаков никогда о жесте и интонации особенно не заботился или, во всяком случае, их не изучал. В течение многих лет я бывал с ним каждый четверг на завтраках в милом гостеприимном доме С.Г. и Е.Ю. Пэти. Другие русские участники этих завтраков были А.Ф. Керенский, А.И. Гучков, М.В. Бернацкий, И.П. Демидов, И.И. Фондаминский, В.М. Зензинов и, при их наездах в Париж, И.А. Бунин, П.Б. Струве, В.В. Набоков-Сирин. И в столовой, и в гостиной Василий Алексеевич говорил много, чрезвычайно интересно, всегда с большим оживлением. При этом «жесты» и «интонации» у него бывали совершенно такие же, как на трибуне Государственной Думы или в петербургском, в московском суде; все было совершенно естественно. Разумеется, в огромном зале Таврического дворца он говорил громче, но он и там никогда не кричал - великая ему за это благодарность. Темперамент и крик - совершенно разные вещи. Когда человек, дойдя до очередного Александра Македонского, вдруг с трибуны начинает без причины орать диким голосом, это бывает невыносимо. Если б еще Александр Македонский был стоящий! Конечно, когда Мирабо ответил королевскому церемониймейстеру Дре-Брезе: «Allez dire à votre maître que nous sommes ici par volonte du people et que nous n'en sortirons que par la puissance des baïonnettes»{4}, - он мог довести голос до нечеловеческого крика{5}. Дантон восклицал: «Le tocsin qu'on va sonner n'est point un signal d'alarme: c'est la charge contre les ennemis de la patrie! Pour les vaincre, il nous faut de l'audace, et encore de l'audace et toujours de l'audace!»{6} - очевидец через сорок лет вспоминал этот потрясающий бешеный крик, эту огромную фигуру с искаженным лицом, с налитыми кровью глазами. Но такие слова говорятся не каждый день и даже не каждое десятилетие. И еще спасибо Василию Алексеевичу: в его речах почти нет «образов». Образы адвокатов и политических деятелей - это тоже вещь нелегкая. В начале первой войны один известный оратор все говорил образные речи. Самым лучшим его образом было то, что Германия бронированным кулаком наступила на маленькую Бельгию. Помню уже в эмиграции образную речь другого известного оратора. Он долго говорил о «чертополохе большевистского яда» - Бунин только тяжело вздыхал.

Римляне находили, что о малых вещах надо говорить просто и интересно, а о великих просто и благородно. Именно так и говорит В.А. Маклаков. Слушать его - истинное наслаждение. Так он и пишет. Жаль, что писал мало. «Образов» в его речах почти нет, но есть фразы превосходные в чисто литературном отношении{7}. Так, говоря о том, что Плевако «жил в мире героев», он вскользь замечает: «Ему всюду мерещилась драма... Все свойства людей представлялись ему ярче, чем были; из всех красок, которые должны быть на палитре художника, ему не хватало только серой... Когда он встречал скупца, то сразу видел в нем Скупого Рыцаря». - Слова для В.А. очень характерные.

Не знаю, как именно готовится В. А. к речам. В своей статье о Плевако он рассказывает, что видел на процессе какого-то богатого киргиза черновичок заметок, которые его друг делал во время речи прокурора. Плевако немедленно записал в черновичке одно слово «фейерверк», дважды его подчеркнувши. Когда он в своей речи дошел до этого места, «Плевако разразился такою тирадой, которую, действительно, нельзя было лучше назвать, как "фейерверк". Тут были и цитаты из Евангелия, и ссылка на суд, уставы, и примеры Запада, и воззвание к памятнику Александру II, стоявшему перед зданием суда». Разумеется, Плевако «захватил всю залу и судей». Кажется, В.А. рассказывает об этом с восторгом. Каюсь, на человека со стороны не совсем так действует эта картинка, заранее принятое решение: вот тут я устрою фейерверк: очевидно, устроить можно всегда, запас, слава Богу, есть. Вероятно, у Плевако фейерверк вышел в самом деле хорошо: но самый метод, особенно в тех случаях, когда оратор не так талантлив, вызывает некоторое недоумение. Здесь есть что-то от Островского. Ахов обещает Кругловой, что на свадебном обеде будут «две музыки и официанты в штиблетах». - «Ефект?» - спрашивает Ахов. - «Ефект», -соглашается Круглова. Поклонники В.А. искренне огорчились бы, если бы узнали, что и он иногда так заготовлял импровизации впрок. Но в его речах, мне известных, нет следов фейерверков, как в нем самом никогда и признаков актерства я не замечал. Плевако, по крайней мере, изготовлял фейерверки без чужой помощи. Говоря о больших ораторах, мы поневоле должны обращаться к образцам Французской революции. Граф Мирабо был, вероятно, величайшим оратором в истории; но при нем была целая фабрика, занимавшаяся составлением для нею фейерверков. Одному из своих помощников он, заказывая какой-то пассаж, так дословно и написал: «Trouvez moyen, je vous prie, de placer une noble réponse au reproche que l'on m'a fait d'avoir varié sur mes principles»{8}.