О существе красноречия Маклакова читатель может сулить по помещенным в сборнике образцам. Редакторы поступили правильно, поместив и речь о выборгском воззвании: она так нашумела, что ее нельзя было не поместить, как, например, в сборнике речей Плевако нельзя было бы обойти дело игуменьи Митрофании. Много было отзывов об этом судебном триумфе В. А-ча. Четвертью века позднее адвокат Мандельштам писал в своих воспоминаниях, что он никогда на него такого впечатлен им не производил. Вероятно, эту речь надо было именно слышать. Возможно также, что оценить ее по достоинству может только юрист. В чтении она так сильно не действует. Здесь Маклаков в суде, быть может, в первый и в последний раз говорил о деле, которое было и казалось историческим. Через сорок лет нас не слишком волнует, что прокурор своим толкованием 129-й статьи упразднил из закона понятие составления и извратил понятие соучастия. Такой оратор, как В.А. мог сделать исторической И спою речь. Конечно, он сам это понимал. Но в нем сидит человек 18-го столетия. Должно быть, он верит в идеи Монтескье, едва ли где-либо по-настоящему осуществленные. Он не хотел в суде говорить так, как в Государственной Думе. Впрочем, это лишь мое предположение. Возможно также, что, как виртуоз, он позволял себе роскошь: я и без всяких «Quousquc tandem»{9}, без всяких «Выше, выше стройте стены», потрясу Россию анализом 129-й и 132-й статей.

В Долбенковском деле нет истории, есть только жизнь. Крестьяне села Долбенково имели наделы плохой земли по три десятины. Со всех сторон их окружали владения вел. кн. Сергея Александровича. Мужики вынуждены были покупать у его экономов хлеб и отдавать им свой труд за гроши. Управляющий егермейстер Филатьев «путем наложения штрафов очень строго охранял интересы вверенного ему имения от всяких, иногда даже незначительных нарушений со стороны крестьян». В какое-то февральское утро крестьяне толпой подошли к его воротам и потребовали сложения штрафов, удаления некоторых служащих, понижения цены на хлеб. Филатьев дал им два ведра водки и сам с ними выпил за прочный мир (это был 1905-й год). Крестьяне благодушно распили два ведра, но затем, напившись, разгромили лавку какого-то Орлова, особенно им ненавистного, разнесли контору, разгромили квартиру Филатьева и избили его самого.

Все это было не по «Бедной Лизе», не по Златовратскому и даже не по Максиму Горькому. Думаю, что очень многие адвокаты того времени, выступая по Долбенковскому делу, не обошлись бы без Челкаша, или без безумства храбрых, или хоть без какой-нибудь фигуральной странницы Манефы. Маклаков подошел к делу «по Толстому»: он достаточно часто бывал в обществе Льва Николаевича и достаточно его читал. В памяти В.А., я уверен, была недосягаемая по искусству, гениальная сцена убийства Верещагина. Психология графа Растопчина чувствуется и в изображении егермейстера Филатьева: «О, он не видел того, что творил; он думал, что, выпив два ведра спирта, крестьяне не потребуют больше, что года штрафов и притеснений можно загладить дружественным тостом, что, направив их на Орлова, он жертвовал им, но зато спасал экономию. Кто сеет ветер, пожинает бурю: он не успокаивал, а подогревал страсти крестьян: когда с орловского дома начался погром, он не знал уже ни меры, ни удержу. Начался русский бунт, бессмысленный и беспощадный: бесполезно искать в нем плана, руководителей, подстрекателей; разъяренная и полупьяная толпа уничтожала все, что было возможно, била всех, кто ей попадался. Ее поступки были неосмысленны, были дики и грубы; но могло ли быть иначе? Чего можно было ожидать от этой толпы? Ведь эти люди всегда грубы, грубы в своей ласке, грубы в шутках, грубы в спорах, могли ли они оказаться иными в злобе и гневе? Их ли за это винить?.. Вы, представители государственной власти, вы, которые осуждаете, а что же вы сделали для того, чтобы излечить их от грубости? Государственная власть о многом заботилась: она старалась, чтобы они были покорны, преданны властям, смиренны перед высшими, безответны перед начальниками; а заботилась ли она о том, чтобы смягчить их нравы, изгнать из них дикость, вселить отвращение к грубости?»

Обрываю цитату, читатель прочтет всю эту огненную речь. Вот образец речи, опровергающей и взгляд Андре Зигфрида, и даже его деление ораторов на разряды. В ней каждое слово правда, в ней никаких «двух сторон» нет, она одновременно и «убеждает», и «волнует». Воображаю, как она была сказана (уверен, просто, без крика и без театральных жестов). Судила выездная сессия Московской Судебной Палаты. Забыв на этот раз о Монтескье, Маклаков говорил «вы»: «Они таковы, какими вы сами их создали»... «Вы пришли, когда беззаконие сделали они, а где же вы были тогда, когда беззаконие творилось над ними?»...

«Учитесь на этом примере тому, что нас ожидает, но во имя простой справедливости помните, что не на них ляжет за это ответственность»... Сенатор Арнольд и его товарищи могли счесть себя оскорбленными{10}. Они, однако, постановили ходатайствовать о помиловании долбенковских крестьян. Крестьяне были помилованы.

II

У старого генерала Драгомирова на столе лежала сабля, а рядом с ней том Спинозы. Он каждый день читал «Этику», не то на сон грядущий, не то перед началом работы. Хвалил: «Умно, очень умно... Глубоко»... А затем показывал на саблю и говорил: «А все-таки это вернее. Какое уже там царство разума? Его никогда не будет, а если оно будет, то продержится две недели».

Он читал «Этику» - и писал «Лекции тактики», «Опыт руководства для подготовки частей к бою» и т. п. Не знаю, как Драгомиров понимал спинозизм. Вероятно, только, как «писаный разум». А может быть, как свежий человек и не профессор, он видел, что это учение начинено взрывчатыми вещества. Да, конечно, выше всего «человек, руководящийся разумом», «единение руководящихся разумом людей». Но то, что есть, и то, что должно быть, - вещи разные. «Люди переменчивы, ибо редки живущие по правилам разума, чаще всего они завистливы и больше склонны к мести, чем к жалости». И связывать людей может не только разум. «Лесть тоже может порождать общее согласие»... Позор тоже способствует общему согласию, если только скрыть его невозможно, - Сталинская круговая порука общего унижения на основе небывалой в истории лести также осуществляет одну из идей этой знаменитой книги, - в каком-то смысле, Сталин сам того не знающий «спинозист»! Генерал Драгомиров в наивности Спинозу упрекнуть не мог бы. «Сабля вернее»? Конечно, на штыках м о ж н о сидеть долго и даже комфортабельно. Но беда «сабли» в том, что она быстро совершенствуется. Быть может, когда-то пуля была дурой, а штык молодцом. Однако атомная бомба уж совсем не дура, а она « верности» никому не обещает. Едва ли и людям драгомировского типа может нравиться хирошимское понимание истории. Что ж делать, в этой «антиномии» между «саблей» и «разумом» мир давно запутался; выйти из нее теперь особенно трудно. Если б где-то, на каком-то островке в Соединенных Штатах, сейчас не хранились сотни атомных бомб, то чествование В.А. Маклакова могло бы происходить разве только на Соловках или на Колыме.

В.А. Маклаков так же мало любит «саблю» и так же мало в нее верит, как Вольтер, как люди 18-го века, столь ему близкие по духу и складу ума. Надо ли говорить, что в пору Второй мировой войны он желал всей душой поражения Гитлеру (вел себя в пору оккупации, как всегда, с совершенным достоинством и с большим мужеством). Однако, разные Кенигсберги его никак не соблазняют. Он такой же государственник, каким был П.Н. Милюков, но с той разницей, что Милюков, уж не знаю умом или сердцем, ценил «престиж», «военную мощь», «стратегические границы» и т. п. В 1914-16 гг. - в значительной мере под влиянием этого большого человека - Дарданеллы в прямом и символическом смысле слова прельстили многих людей либерального образа мыслей. Василий Алексеевич стоял за войну до победного конца, но Дарданеллы ему не были нужны. В своей речи 16 мая 1916 года, сказанной в честь Вивиани и Тома, он прямо заявил, что всегда был пацифистом и от этого не отказывается. В воспоминаниях Мориса Палеолога говорится об огромном впечатлении, которое произвела эта речь, сказанная «dans un français excellent avec une articulation mordante et un geste tranchant...»{11}

Иностранные послы и приезжавшие в Петербург государственные деятели вообще чрезвычайно ценили В. А. Маклакова. Они мало знали о русских делах и еще меньше в них понимали. Наиболее осведомленным считался и, вероятно, был Палеолог, человек очень способный и живой. Он был знаком с русской историей и литературой, много писал о русской душе (в своих писаниях не то выдумывал несуществующие русские народные поговорки, не то без особенной точности переводил существующие: жалует царь, да не жалует его собачка). Россию он любил, но по-своему. В дневнике (запись 1 апреля 1916 г.) он весьма откровенно говорил, что нельзя сравнивать французские и русские потери только количественно, - надо принять во внимание и качество: «во Франции все солдаты образованы, громадное большинство их очень умны и очень тонки», тогда как Россия «самая отсталая страна на свете». Правда, тут же всячески оговаривался, но все же эту мысль высказывал. В русских политических делах Палеолог разбирался не очень хорошо. Он думал, что газета « Речь» в своем отношении к союзникам расходится с Милюковым, считал генерала Алексеева «диким реакционером» и «страстным сторонником самодержавия»{12}. Кажется, он был не слишком доволен, что в Петербург в 1916 г. приехали столь левые люди, как Вивиани и Альбер Тома, и их надо будет представить царю. Сам Тома, умница, благодушный человек и замечательный работник, по дороге в Царское Село комически говорил о себе: «Oh, mon vieux Thomas, tu vas donc te trouver face à face avec Sa Majesté le tsar de toutes les Russies... Quand tu seras dans son palais, ce qui t'étonnera le plus, ce sera de t'y voir»{13}. Все обошлось хорошо. Царь был очень любезен с Тома, великая княгиня Мария Павловна устроила в честь его и Вивиани завтрак, на других завтраках Тома мило беседовал со Штюрмером - и даже ухитрился напасть на него справа: советовал ему «милитаризовать» русских рабочих; Штюрмер отвечал, что это невозможно: Государственная Дума не согласится. Палеолог решительно высказался против встречи Тома с Бурцевым и сам встреч с русскими социалистами избегал. Из людей либерального мира он считался, по-видимому, только с Милюковым, Маклаковым и М. Ковалевским. Давал им советы «хранить терпение». Но именно они в этих советах не нуждались.