30 авг. 1816 г. Дни начинают тянуться ощутимее, чем когда бы то ни было. Теперь, после приведения в порядок бумаг, связанных с обязанностями архидиакона, мне следует найти какое-либо дополнительное занятие, дабы заполнить долгие осенние и зимние вечера. Как жаль, что здоровье Летиции не позволяет ей остаться на это время со мной. Но почему бы мне не продолжить работу над тезисами «В защиту Епископальной церкви»? Дай Бог, это поможет отвлечься.

15 сент. Летиция покинула меня и уехала в Брайтон.

11 октября. Впервые во время вечерней молитвы пришлось зажечь свечи. Для меня это стало потрясением: оказывается темнота внушает мне страх.

17 ноября. С удивлением обнаружил, что за причудливая резьба украшает мой аналой. Странно, что я раньше не обращал на нее внимания. Впрочем, и сейчас это произошло в силу неприятной случайности: стыдно признаться, но во время Magnificat[8] меня едва не одолел сон, при этом моя рука покоилась на одной из фигурок, ближайшей из трех. Я не смотрел в том направлении и ничего не замечал, пока с удивлением не ощутил под ладонью вместо дерева довольно жесткий мех, и даже почувствовал движение, словно животное поворачивало голову, чтобы меня укусить. Сон мигом слетел, но боюсь, что при пробуждении у меня невольно вырвалось приглушенное восклицание — иначе с чего бы господин казначей обернулся в мою сторону? Неприятное ощущение оказалось очень сильным и стойким: я даже поймал себя на том, что непроизвольно вытер руку о стихарь. Однако происшествие побудило меня рассмотреть как следует ранее не особо привлекавшие меня статуэтки, и я впервые понял, что они выполнены с поразительным мастерством.

6 дек. Мне очень недостает общества Летиции. Стоит мне оторваться от работы над своей «Защитой», и вечера становятся просто невыносимыми. Этот дом слишком велик для одного человека, а гости бывают у меня редко. И вот, когда я направляюсь к себе в комнату, мне трудно отделаться от неприятного чувства, будто там кто-то есть. Но еще хуже то, что я (уж себе-то в этом можно признаться) слышу голоса. Конечно, это можно счесть признаком надвигающегося безумия, однако надеюсь, мне все же не стоит беспокоиться на этот счет. В нашем роду никто не страдал душевными расстройствами, так что лучше не раскисать, а сосредоточиться на работе, на скрупулезном выполнении своих обязанностей. Вне всякого сомнения, это будет лучшим лекарством.

1 янв. Должен признаться, тревога моя возрастает. Прошлой ночью, вернувшись заполночь из дома декана, я зажег свечу и дошел почти до самого верха лестницы, когда кто-то шепнул мне в ухо: «С Новым годом». Слова прозвучали совершенно отчетливо, с характерным произношением. Страшно подумать, что могло бы произойти, урони я с перепугу свечу. Но мне удалось совладать с собой, одолеть последний пролет и благополучно запереться в своей спальне.

15 янв. Случилось так что отправляясь спать прошлой ночью, я забыл на столе в кабинете свои часы, так что мне пришлось за ними спуститься. Едва успев сделать несколько шагов вниз по лестнице, я услышал шепот: «Будь осторожен» и непроизвольно ухватился за перила. Оглядевшись, само собой, по сторонам и, как следовало ожидать, никого не обнаружив, я продолжил путь — не поворачивать же было назад — и в следующий миг чуть не упал. Под ногами у меня проскочила кошка — судя по ощущению, здоровенная, хотя увидеть и на сей раз ничего не удалось. Возможно, то была кошка с нашей кухни, но мне в это почему-то не верится.

27 февр. Прошлым вечером имело место странное происшествие, которое я предпочел бы забыть, но надеюсь, что описывая его на бумаге, смогу получше разобраться в случившемся. Итак, с 9 до 10, пока я работал в своем кабинете, меня постоянно донимало ощущение беспрерывного, причем совершенно бесшумного хождения в коридоре и холле. Откуда бралось это чувство, сказать трудно: во всяком случае, всякий раз, когда я прекращал писать, прислушивался или выглядывал за дверь, в доме воцарялась абсолютная тишина без малейших признаков какого-либо движения. Работая в тот день над важным письмом, которое на следующее утро следовало доставить в резиденцию епископа, я велел Джону не ложиться спать и зайти ко мне за этим посланием, когда он услышит, что я ухожу из кабинета. Велеть-то велел, но сам о том запамятовал. И вот, в тот момент, когда я подводил часы, послышался легкий стук в дверь и слова: «Можно войти?»

— Да, конечно, — ответил я, мигом вспомнив про письмо и взяв его с тумбочки. Никто не откликнулся и не вошел. Тут я, возможно, допустил ошибку — открыл дверь и протянул письмо через порог. Коридор был совершенно пуст, но как раз в этот миг в его дальнем конце отворилась дверь и на пороге появился Джон со свечой в руке. На вопрос, не походил ли он к моей комнате и не стучал ли, слуга, разумеется, ответил отрицательно, и я склонен считать его ответ правдивым. Это происшествие взбудоражило меня так, что долго не давало заснуть, хотя никаких других странных событий в ту ночь не происходило.

С начала весны, когда к доктору Хэйнзу приехала сестра, тон его записок становится несравненно более бодрым: тревога и уныние развеиваются, однако в сентябре он снова остается один, и состояние его ухудшается. Ниже я еще вернусь к этому вопросу, однако сейчас позволю себе отвлечься, дабы привести некий документ, по моему (возможно, ошибочному) предположению, имеющий определенное отношение к описываемой истории В счетных книгах мистера Хэйнза, сохранившихся в полном порядке, начиная с даты, чуть более поздней, чем день его назначения архидиаконом, наличествует ежеквартальная отметка о выплате 25 фунтов лицу, обозначенному инициалами Д. Л. Сама по себе эта запись, возможно, не заслуживала бы внимания, но в сопоставлении с неким, написанным крайне неряшливыми каракулями, совершенно безграмотным письмом (также найденным в кармашке на обложке дневника) наводит на определенные размышления. Содержание письма — насколько мне удалось в нем разобраться — примерно следующее:

Ув. сэр.

Я шибко ждала вашего ответу на прошлой неделе, а как есть не дождамшись, то нынче чаю вы, сэр, видать не получили письмо, где я отписала как мы с мужем нынешней зимой вконец бедствовали потому как на нашенской ферме все пошло напререкосяк и чем ренту платить ума не приложу. Оттого мы сильно печалимся и думаем, а вот бы вы, сэр оказали нам… (Здесь, видимо, должно следовать слово «милость», но это моя догадка. Прочесть его мне не удалось) да послали сорок фунтов, а не то ведь придется мне, с горя, пойти на то, чего самой делать неохота. Разве же не из-за вас, сэр, я лишилась хорошего места у мистера Патени, а коли так, то чего я прошу оно будет только по-справедливости, а то ведь вам лучше знать, чего всякого я могу наговорить, коли нужда заставит. Но мне ничего такого не надо, а только чтобы все сладилось и было по-хорошему.

Ваша покорная служанка Джейн Ли

Как я полагаю, вскоре по получении этого письма в счетной книге появилась запись о выплате Д. Л. двадцати пяти фунтов.

Однако вернемся к дневнику архидиакона:

22 окт. На вечерней службе, во время чтения псалмов со мной приключилось то же, что и в прошлом году. Как и тогда, я положил руку на резную фигурку (правда, не на кошку к которой, признаюсь, с того случая стараюсь не прикасаться) и очень явственно ощутил произошедшую с ней перемену. Разумеется, дело, наверное, не в статуэтке, а во мне самом, в моем состоянии, но, так или иначе, дерево под рукой сделалось мягким и прохладным, словно влажное полотно. Это произошло в тот момент когда хор пел: «И Сатана встанет одесную его».

Шепот в моем доме сделался еще более назойливым: теперь, чего не замечалось раньше, он, кажется, раздается и в самой моей спальне. Я никогда не считал себя слишком уж нервным человеком, но это раздражает до крайности, чтобы не сказать «пугает». Сегодня ночью по лестнице опять шмыгала кошка: кажется, она сидит там все время. А при нашей кухне, как выяснилось, никакой кошки нет.

15 ноября. И снова приходится отмечать явление, совершенно для меня непонятное. Спал я беспокойно, причем тревожили меня не какие-то видения, а отчетливое ощущение того, будто влажные губы торопливо и настойчиво шепчут что-то мне на ухо. Потом мне, кажется, удалось забыться, но вскоре меня вырвало из сна прикосновение к плечу. Встрепенувшись и открыв глаза, я, к величайшему своему испугу, обнаружил себя стоящим на лестнице, на верхней ступеньке самого нижнего пролета. За окном светила луна, и в ее свете была отчетливо видна сидевшая на второй или третьей ступени огромная кошка. Даже не помню, как я снова оказался в своей постели: мне трудно сказать по этому поводу что-либо вразумительное. Да, ноша моя воистину тяжела (далее следует несколько старательно зачеркнутых строк, из которых мне удалось, да и то не наверняка, разобрать лишь следующее)… но я действовал, исходя из лучших побуждений.