Вот уже миллионы дет, как эта рука была погребена в недрах горы. И все-таки она держала золотой хронометр.

Никогда еще мне не попадалась столь жалкая реликвия. На остатках циферблата сохранились кусочки стекла. Я открыл часы ножом, как устрицу. От стального механизма осталась лишь ржавая пыль с искорками рубинов. Но нетленное золото устояло перед натиском времени. На потускневшем корпусе можно было прочесть: "Самуэль Гольдшмидт, авеню Опера, 129, Париж". А покрывшиеся минеральной коркой стрелки показывали через целую вечность пять минут шестого.

Не могу и сказать, что делалось у меня в голове.

Не прошло и тридцати минут, как с часами и затылочной костью в руках я, нарушив запрет, силой проник в комнату Флери-Мора. Он сидел на постели. Его прием разочаровал меня. Мое сообщение его ничуть не заинтересовало; рассеянно потрогав обе реликвии, он сказал громко и решительно:

— Шантерен!

— Ну?

— Не нужно говорить этого людям.

— Чего, друг мой?

— Что они когда-то были крылатыми…

— Как?!

— Это будет слишком большим ударом для них, знаете ли… Не нужно ничего говорить… Я много размышлял, после того как вы ушли.

— Да, Шантерен, оказывается, наше желание бороздить небеса, наше неумирающее стремление летать — это не надежда, не порыв к лучшему, более прекрасному! Это лишь смутное сожаление… Сожаление об утраченных крыльях… О потерянном рае… Не об этом ли говорит нам и Библия? Что символизирует изгнание Адама и Евы? Ах, поверьте мне: все мифы древности основаны на какой-нибудь доисторической реальности! Каждый герой поочередно изображает в них человечество. Прометей — разве это не завоевание огня? Падение Икара — разве это не потеря крыльев?.. И в злых и в добрых чувствах плоти сама собой передается какая-то первобытная, глухая и цепкая традиция. Когда мы хотим летать, мы, сами того не зная, оплакиваем свои потерянные крылья; а когда мы испытываем тоску по морю, нас волнует нежность изгнанника к запретной родине… Нет-нет, не нужно говорить людям, что они падшие ангелы. Это было бы слишком грустно!

— Как! — вскипел я — возмущению моему не было границ. — Вы посмеете промолчать? Но ведь наше открытие принадлежит не нам; это достояние всего человечества! И я не понимаю, что может быть грустного в том, если оно узнает, что некогда люди летали, но душа у них ползала! Сознайтесь, что от перемены мы только выиграли.

— Не нужно говорить.

— A истина? — вскричал я. — Истина! Разве ей не следует служить наперекор всему и всем? Разве не стоит пожертвовать всем ради нее? Разве не она окрыляет душу и возносит ее выше серафимов в небесах?

— И все-таки говорить не нужно, — упрямо твердил Флери-Мор.

Честь нашего открытия в равной мере принадлежала нам обоим. Ни один из нас не мог распоряжаться своей долей прав на него без согласия другого, Итак, я покорился…

Вот почему прошло столько времени, прежде чем антропоптерикс появился в музее. Он обязан этой милостью изобретению самолета. На следующий же день после решающего испытания Флери-Мор разрешил мне открыть тайну.

Хотя эти летательные аппараты смахивают на крылья, как костыль на ногу, сказал он, но мне кажется, что теперь мы можем говорить, ибо Адаму возвращен рай и Дедал снова поднимается в небо.

Мы сказали. Кто нам поверил? Никто. Почему же?

Потому что скелет в музее — это скелет, и только. Крылья антропоптерикса были похожи не столько на крылья летучей мыши, сколько на перепонки летучих белок; основой у них были только мышцы, которые не сохранились.

И нет никаких доказательств, кроме нашей памяти, что на самом деле был мираж, посетивший нас в туманный день 26 октября и подаривший видение тех времен, когда люди могли летать.


АНРИ ТРУАЙЯ
Подопытные кролики


Едва Альбер Пенселе повис на крюке от люстры, как открылась дверь и в комнату, приветливо здороваясь, вошел черный человечек. Висевший задушенно выругался и в знак негодования задрыгал в воздухе ногами. Ничуть не смутившись таким приемом, черный человечек положил на кровать объемистый сафьяновый портфель, котелок, зонтик и сивые перчатки.

У него было помятое бледное лицо, прямой и грустный взгляд голубятника и бородавка на подбородке. Он не торопясь влез на табурет и перерезал веревку. Тело Альбера Пенселе рухнуло на пол с шумом устраивающейся на отдых коровы. После чего черный человечек поправил манжеты и сказал:

— Меня зовут Фостен Вантр. Вы забыли запереть дверь.

Альбер Пенселе не ответил, потому что считал себя мертвым. Обеспокоенный этим молчанием, черный человечек извлек из портфеля бутылку рома, веер, нюхательную соль, губку и принялся воскрешать несчастного.

Он делал это точными скупыми движениями, сгибался, распрямлялся, проворачивался, и слышно было только сухое потрескивание его суставов, словно в комнате грызли сухари.

Он напевал:

— На море, спокойном море… на-на…

Альбер Пенселе открыл глаза и глубоко вздохнул:

— Что вы здесь делаете?

— Возвращаю вас к жизни, — ответил Фостен Вантр.

— Не ваша забота.

— Вы рассуждаете как дитя. Пропустите лучше стаканчик, хорошая штука.

Альбер Пенселе приподнял голову, втянул глоток и сылюнул на пол:

— Я ко всему потерял вкус. Если бы вы только знали…

— Знаю. Все знаю. Знаю, что вам двадцать пять, что у вас ни положения, ни будущего, ни семьи, ни любовницы и последние девять месяцев вы не вносите плату за комнату.

— Замолчите! — простонал Альбер Пенселе.

— Я слежу за вами уже несколько недель. Я послал вам проспект: "Отчаявшиеся, превратите свое отчаяние в деньги. За всеми сведениями обращаться к г-ну Фостену Вантру, улица Орельен Ломбер, 17". Почему вы не откликнулись?

— Я не думал, что это всерьез.

— Ох!.. Все вы одинаковы! Слушайте, я пришел предложить вам способ заработать деньги и обеспечить себе безбедную старость.

— Так спать хочется, — пробормотал Альбер Пенселе.

Фостен Вантр нетерпеливо пощелкал пальцами:

— Минутку! Сначала выслушайте меня. Вы, конечно, слыхали о профессоре Отто Дюпоне?

— Он — ортопед?

— В некотором роде. Только он исправляет не конечности, а характеры.

— В таком случае нет, не слышал.

— Клиника профессора Отто Дюпона известна во всем мире. Он применяет в ней собственный метод лечения, предназначенный для изменения и моделирования характеров. Например, робкий человек говорит: "Хочу стать властным". Укол. Десять дней покоя. И вот наш приятель возвращается домой с диктаторскими замашками площадного оратора. Психическая ортопедия — дело молодое, щекотливое. Малейшая ошибка может повлечь за собой неизмеримые катастрофы. Поэтому, прежде чем делать уколы клиентам, профессор Дюпон проверяет эффективность своих лекарств на сотрудниках, которых мы называем "испытателями характеров". Их около двадцати. Но поскольку с каждым днем клиентура становится все больше, я получил приказ нанять еще несколько сотрудников. Я сразу же подумал о вас. Условия превосходные. Стол, обслуживание, парк для прогулок, изысканное общество коллег. Жалованье королевское. Через два года вы можете нас покинуть и до конца жизни будете получать пенсию в соответствии со служебным стажем.

Фостен Вантр передохнул и с наслаждением сглотпул слюну.

— Ну-с, молодой человек, — продолжал он. — Вы в раздумьи?!

— Если так выгодно работать на вас, тогда почему вам сложно вербовать подопытных кроликов?

— Испытателей характеров? Но ведь не всякий годходит! Необходимы определенные физические данпые. Сопротивляемость. Кристально чистая нравственность. Гармоничное физическое развитие, психическая уравновешенность, первоклассный ум! Все те качества, которыми вы так щедро наделены. Читайте договор! Подпишитесь внизу, слева. Но поторопитесь. Мне сообщили о верном самоубийстве около площади Бастилии.

Он уже затыкал бутылку с ромом и по-матерински заботливо укладывал свое снаряжение.

Альбер Пенселе посмотрел на крюк в потолке, на гербовую бумагу контракта и пожал плечами:

— Либо это, либо петля!

— Хорошо сказано, — провозгласил Фостен Вантр, протягивая ему руку. Альбер Пенселе положил листок на пол и устало расписался.

— Будьте готовы завтра к девяти утра. За вами пришлют машину. Перед уходом я оплачу ваш счет за комнату.

Когда он вышел, Альбер Пенселе бросился на постель, и его сейчас же охватил тяжелый, полный видений сон. Он бредет по пыльной дороге к оранжевоиу свету, который мерцает вдалеке. Через каждые три шага он теряет часть самого себя. Палец, губу, веко. "Лишь бы продержаться до конца!" — думает он. Внезапно он оборачивается и видит Фостена Вантра, который рысцой семенит за ним с сафьяновым портфелем под мышкой. Через каждые несколько шагов он наклоняется, чтобы подобрать кусок его плоти, и приговаривает: "Ням-ням! Хорошенький палец! Ням-ням! Чудесное веко!" "Остановитесь! Остановитесь!" — кричит Альбер Пенселе. Но тот только головой качает: "По какому праву? Вы же сами подписали, не так ли? Ням-ням! Замечательное ухо!"