Анри Труайя
Палитра сатаны: рассказы

Последнее утешение Мартена Кретуа

1

Опять цыпленок с зеленым горошком! Ну да, стоило Мартену Кретуа дважды похвалить это блюдо, как она стала подавать по воскресеньям только его. Из милосердия он не отважился признаться сестре, что в красные дни календаря предпочел бы меню поразнообразнее. Но Гортензия не отличалась кулинарными талантами. Когда он перебирал в памяти аппетитные блюда, что подавала на стол Аделина, это усугубляло его скорбь о кончине супруги — скоропостижной, пять лет назад, от разрыва аневризмы. Вот и сейчас, вставая из-за стола, он дал себе слово навестить могилу на сельском кладбище. Эта мысль в конце трапезы успела стать частью его домашнего обихода, вошла в традицию. Как курятина под зеленым горошком.

Мартен был человеком привычки. И потому, на все лады понося про себя рутину повседневности, он при всем том ценил постоянство жестов и эмоций, их повторение в непрерывном потоке времени. Ничто так не ранило его душу, как непредвиденные происшествия. Даже счастливые сюрпризы всегда будили в нем подозрительность. Гортензия с властной заботливостью подложила в его тарелку цыплячью ногу, и он из вежливости отрезал кусочек ляжки, хотя до того уже съел целое крылышко. Мясо, которое он послушно жевал, было бледным, суховатым и пресным. Зато Гортензия, как всегда, осталась довольна своей стряпней.

— Ну что, гурман, блаженствуешь? — произнесла она, окинув брата потеплевшим взглядом.

— Да, — промямлил он, поперхнувшись здоровенным лоскутом жирной кожи.

— В следующее воскресенье попробую приготовить курицу с репой. Мне вчера посоветовала мадам Песту. Говорит, пальчики оближешь.

— Стоит ли? Все и так отлично…

— Ты, наверное, прав, — важно одобрила она. — На кухне — как в жизни: если уж имеешь подходящий рецепт, незачем мудрить да выдумывать.

И они продолжали молча жевать, сидя друг против друга. Гортензия обосновалась здесь после похорон Аделины и взялась вести его хозяйство. Это стало спасением, какого он и не чаял; Мартен еще и теперь хранил к ней благодарное чувство. Вдовство ввергло его в такое смятение, что, не будь здесь ее, он, вероятно, сам того не замечая, совсем опустился бы: перестал бриться, забывал менять рубашки, есть и пить. Вооруженная властным здравомыслием, она заставляла его не чураться людей и жить, как все. Со временем он попривык к существованию холостяка, направляемого твердой рукой строгой гувернантки. Он до того дошел, что уж почти и не сожалел о той поре, когда был крепким, предприимчивым супругом, нежным, внимательным и обремененным всеми тяготами, составляющими оборотную сторону этого требующего ответственности положения. Теперь у него не осталось никаких забот. Вскоре после смерти жены ему пришлось закрыть свою маленькую фирму, занимавшуюся кирпичной кладкой. Аделина была мозгом этого предприятия. Она вела отчетность, печатала на машинке, занималась счетами и накладными, следила за оплатой каменщиков, отвечала на письма поставщиков и клиентов. В этом отношении Гортензия не способна ее заменить: она и двух слов кряду не напишет без орфографической ошибки. Разумеется, он мог бы нанять секретаршу на неполный рабочий день. Но с тех пор, как поблизости, прямо у самого выезда из Менар-лё-0 на дорогу, ведущую в Витроль, открыла свой филиал компания «Томеко», никто больше не обращался к нему с крупными заказами. Пришлось довольствоваться переделками да мелким ремонтом в домах тех местных уроженцев, кто еще поминал добрым словом былые заслуги его фирмы: заменять сброшенные бурей плитки черепицы, вытаскивать корни и сучки, забившие канализационные стоки, подновлять штукатурку… Но вскоре жители Менар-лё-0 стали и за такой малостью обращаться в «Томеко»: там делали быстрей и дешевле. Четверо рабочих, занятых у Мартена, один за другим сбежали и нанялись к новым хозяевам. Тут он и прикрыл свою лавочку, распродав по дешевке остатки расходных материалов — они, к слову будь сказано, достались той же «Томеко». Теперь ему на жизнь ничего больше не причиталось, кроме процентов со скудной суммы, накопленной в былые славные годы, собственной жалкой пенсии и того, что регулярно давала Гортензия: у нее-то денежки водились — перед тем как перебраться к нему в Менар-лё-О, она продала свой домик в Витроле, где жила одна.

Впав в состояние великой праздности и малой значительности, Мартен не жаловался на судьбу. Но работы ему не хватало почти так же, как жены. Иногда во сне он карабкался по строительным лесам, орал на нерасторопного каменщика, вырывал у него мастерок, чтобы показать, как надо класть кирпичи или штукатурить, а то еще, склонясь над чертежами, спорил о запланированной стоимости проекта с господином Робекуром, витрольским архитектором, доверявшим его опытности. Отлученный от строительных трудов, он поначалу испытывал настоящие муки ностальгии, его ломало, словно наркомана, лишенного своей отравы. Но постепенно безделье вошло в привычку. Он уже не стыдился ставших ненужными рук. Разве только подчас смутно сожалел о той поре, когда вкалывал в полную силу, имел жесткий распорядок дня, праведную вечернюю усталость и возможность поделиться с Аделиной соображениями о том, как идут дела, исправно ли капают денежки за те работы, качеством коих он вправе гордиться. Чтобы худо-бедно утешиться, напоминал себе: мол, через несколько лет и так пришлось бы готовиться к пенсии. Ведь ему стукнуло пятьдесят девять. Он, правда, еще в ясном уме и телом крепок, но надо же признать: вершина жизни пройдена, начался спуск по наклонной плоскости, хотя и неторопливый пока, шажок за шажком. Когда прошлой зимой Гортензия завела речь о том, что пора «начинать жизнь сначала» с новой женой, он только плечами пожал. Ему вовсе не хотелось искать замену Аделине, милой его сердцу и разуму; сама мысль о том, что в постель вместо нее может с пылу с жару плюхнуться невесть кто, приводила его в ужас. Верность покойной объяснялась как властью дорогих воспоминаний, так и притупившимся аппетитом. Он волей-неволей примирился с собой, таким, каков он есть: без жены и работы, с одной лишь сестрой Гортензией, единственной попутчицей на житейской дороге. Корявая, щекастая, красномордая, его сестрица не обладала ничем пригодным для соблазнения мужчины. Да она ни разу и не выходила замуж, не рожала. Весь свой материнский инстинкт перенесла на Мартена. Будучи на пять лет старше брата, в юности она, можно сказать, одна занималась его воспитанием, разом стушевалась с появлением Аделины и снова возникла рядом лишь после смерти его жены, выйдя из тени, чтобы заступить на место покойной. Причем она нимало не нарушила заведенное течение жизни, не переменила ни черточки, ни одного стула не сдвинула с привычного места. И теперь, входя на кухню, Мартен с удовольствием глядел на длинный стол из струганых сосновых досок, накрытый клеенкой с узором из красных и зеленых ромбиков, на большие напольные часы с маятником, вечно опаздывающие на целый час, на кастрюли, развешанные рядком над старой мойкой, где под растрескавшейся эмалью проглядывали ржавые пятна, на прикнопленный подле них календарь с эмблемами министерства почт и телеграфа, на зеркало, наклонно подвешенное снаружи возле оконного наличника, чтобы, не высовываясь, видеть, кто проходит по улице мимо дома. Все это дышало дружелюбным покоем умиротворенности, словно свидетельство о добронравии и благонадежности.

Как только Мартен покончил с курятиной, Гортензия подала сыр (мучнистый камамбер), за ним — десерт (печеное, малость подгорелое яблоко), но он сделал вид, будто наслаждается каждым кусочком. Сама она не прикасалась к молочному, сдобному и сладкому… На подобные лишения, впрочем совершенно бесполезные, ее подвигала склонность к полноте. А вот ему совершенно незачем было беспокоиться о лишнем весе. Маленький, сухой, мускулистый и жилистый, он смахивал на серого кузнечика-кобылку. Аделина, бывало, говаривала, указывая на мужа: «Вот уж кто лишнего жира не накопит, в нем все перегорает! Да он может есть одно сдобное тесто, все равно ни грамма не наберет!»

— Хочешь еще яблоко? — предложила Гортензия.

Мартен отрицательно мотнул головой и встал из-за стола.

— Ты идешь туда? — по привычке спросила она.

Он так же привычно ответил:

— Угу. Потом в бистро загляну, к Каниво. Вернусь не поздно.

Прохладное майское солнышко с трудом пробивало уютный покров тумана, окутавший плоские поля департамента Луаре. Над колокольней ветхой заброшенной церкви кружились голуби, не ведая, что в каких-то столичных кабинетах уже решено ее реставрировать, коль скоро она была построена аж в тринадцатом веке и считалась «памятником старины». Тонкие плитки кровельной черепицы требовалось полностью обновить: крыша была на три четверти залатана толстой парусиной. Пластины звукоизоляции на колокольне топорщились искривленными краями, напоминая квадратики черного кружева. Снаружи растрескавшиеся стены удерживались деревянными контрфорсами. Но восстановительные работы были прерваны. Поговаривали, что их возобновят в будущем месяце. Во всяком случае, немногочисленные здешние прихожане уже давно привыкли слушать мессу в другой церкви, что в Витроле. Между импозантным аббатством Менар-лё-0 и этой жалкой молельней ощущалась странная несоразмерность: громадная средневековая хоромина всей своей мощью подавляла утлую церквушку. Так зримо выражалось то, насколько обезлюдела местность в последние годы.