Их дети и даже внуки давно выросли и покинули родительский дом. Оба старика очень полюбили мальчишку, заброшенного судьбой к ним. И Ник тоже привязался к старикам.

Дед Семен владел языком страны Ника, и вдвоем они подолгу болтали. И часто вместе хулиганили. Например, поливали цветы, не прикасаясь к ковшику, который летал по комнате, и половина воды оказывалась на полу. Или таскали пирожки из кухни: сами сидели в комнате, а пирожки летели к ним по воздуху стройной цепочкой. Бабка-пререпилиха делала вид, что этим очень недовольна, и, больше для порядка, ворчала:

– Вот спелись голубчики! Что один небылицы плетет, что другой. Сходил бы, старый хулиган, лишний раз скотину покормил! Но вскоре и сама присоединялась к ним, показывая штучки, которыми баловалась в молодости.

Мальчик очень быстро учился всему. Уже через два три дня Ник мог попросить воды или спросить, кто пришел. Бабка начала обучать его азбуке. Вскоре алфавит был освоен. Дед Семен вместе с мальчиком читал детские книжки. Это стало спасением – книги расширяли рамки узенького оконца, помогали как-то занять ребенка, отвлечь его хотя бы на время от тяжелых переживаний. Мальчишка очень любил читать.

Особенно ему нравились стихи Некрасова и Есенина.

Прошло несколько недель. Бабушка сбилась с ног, поднимала записи своей прабабки, обращалась к "божественными" старухам, к фельдшерице Матрене. Мазала мазями, готовила какие-то снадобья. Но ничего не выходило, ребенок не выздоравливал.

Ухаживать за ним было сложно – мальчишка почти ничего не ел, по ночам он страшно кричал, иногда не просыпаясь: "Пустите маму! Ей холодно на улице! Холодно и страшно! Мама!!!".

Пожилой женщине приходилось решать много деликатных проблем, которые возникают у тяжелых больных. Об этих проблемах не принято говорить, но проблемы от этого не исчезают. А сама она по утрам не могла встать с постели, ныли колени, когда менялась погода. У старушки сильно болели руки от холодной воды, а ей приходилось постоянно стирать простыни и белье малыша. Несмотря на все усилия бабушки, мальчик сильно похудел, постоянно тоскливо вздыхал или тихонечко плакал в своем углу – то животик болит, то ножки мерзнут, то поясницу ломит. Мальчишка очень неохотно надевал вязаные носочки – они очень колючие, от них ноги чешутся.

Бабушка ворчала о том, что в избе и так дышать нечем, а ножки все равно мерзнут, даже в колючих носочках.

Маленький нокке плохо переносил лечение, особенно клизмы в исполнении фельдшерицы – ему они казались настоящей пыткой. И еще ребенок узнал, что некоторые невинные на вид предметы могут причинять большие неприятности.

Например, тоненькая резиновая трубочка, свернутая как маленькая змейка.

Кроме того, маленький Ник был ужасно стеснительным. Когда заскорузлые руки пожилой фельдшерицы касались некоторых частей его тела, бедняжка заливался краской от невыносимого стыда. Эти места он даже с мамой стеснялся упоминать в разговоре. Даже с папой с трудом говорил о них, если возникали проблемы. А тут какая-то совершенно чужая тетка так бесцеремонно с ним обходиться. Малыш плакал и жаловался, что у него там все болит и течет кровь, слабо отбивался, пытаясь уползти от неизбежных неприятностей. Бабушка и дедушка крепко держали, уговаривал потерпеть, пока Матрена делала свое дело. Дед Семен заговаривал зубы приемышу, учил какой-то тибетской дыхательной методике. Сам он, конечно, не очень верил монаху. Мальчик, однако, старательно повторял за дедушкой движения и отвлекался. Постепенно он привык к неприятным процедурам, и только тоскливо вздыхал, когда видел медичку с набором "орудий пыток":

– Опять начинается…

Или начинал капризничать едва, заслышав топот конских копыт и скрип полозьев. Он знал, что через несколько минут откроется дверь, и Матрена начнет свои ужасные процедуры. Ему опять будет больно и ужасно стыдно.

Опытная фельдшерица с трудом справлялась с напуганным малышом:

– Не ребенок, а комок нервов. И как только вы с ним живете.

– Так вот и живем. Куда деваться.

Ник очень трудно привыкал к новому дому. Озорному и любопытному ребенку было невыносимо лежать на одном месте, зависеть от чужих людей в любой мелочи. И еще мальчик был расстроен, что не спас мамочку и подвел своего отца, провалил свое первое задание. От этих мыслей было еще больнее, еще страшнее жить.

Соседи тоже разные попадались. Одни помогали, как могли: несли старую детскую одежду, старенькие, до дыр дочитанные детские книжки, пасечник принес баночку меда и комочек воска. Молодая женщина, потерявшая грудного ребенка, сцеживала в кружечку свое молоко. Она, когда было время, помогала Евдокии – стирала простыни, мяла, растирала и тихонечко поколачивала спину мальчика. Не зря же она закончила в городе курсы массажисток. Тот сначала тоскливо вздыхал или пищал, а потом уже довольно жмурился, как пригревшийся котенок, разве что не мурлыкал. И тетенька еще рассказывала ему сказки. Муж женщины был очень недоволен тем, что его жена "возится с каким-то подкидышем". Свекровь неожиданно заступилась за невестку и запретила своему сыну обижать ее. Вскоре Нюрка опять понесла, чем муж и его мать были довольны. Больше в этой семье дети не умирали.

Но некоторые откровенно не понимали старушку.

– И охота тебе с ним возишься, Дуня! – говорила тетка Евлампия, – Сдала бы в детдом и все дела!

– Ладо, сестрица, – отвечала ей Евдокия, – тебя бы дети сдали в старческий дом и все дела. И они довольны, и мне спокойнее.

– Ну, ты, Дунька, и ляпнешь! В старческий дом!

– Так и ты молчи! Седьмой десяток разменяла, а ума так и не нажила. Дите в семье должно расти, а не в приюте. Бедняжке и так досталось.

– Дуня, ты или дура или святая,- недоуменно пожав плечами, приезжая бабушка плавно выплыла из избы, – все на местечко в раю надеешься? Ну, давай, давай!

Вырастишь его себе на погибель! Семерых подняла и все равно одна кукуешь. Этот тоже оклемается и укатит восвояси. Это пока плохо ему, он смотрит на тебя щенячьими глазами. А вот как отляжет, так этот мальчишка даже не вспомнит о тебе.

Евдокия не стала спорить со злой родственницей – объяснить истины божьи этой клуше, все равно, что метать бисер перед свиньей.

Евлампия хотела написать донос на свояченицу, но она очень боялась. Да и что она напишет? Что в реке подобрали мертвую русалку и к ней непонятно ребенка – "не мышонка, не лягушку, а неведомую зверушку"? И что Сенька и Дунька держат его у себя, скрывая от Советской Власти? Ехидная старушка так ясно представила, как над ее донесением потешаются и рядовые милиционеры, и офицеры, и даже начальники.

Она уже ходила с подобным посланием по поводу "улетного пива". Тогда молодой человек, прочитавший писанину старухи, только покрутил пальцем у виска. И отпустил старушку с миром. Во второй раз пригласили доктора. Весь из себя такой вежливый, уважительный. Он долго беседовал со словоохотливой бабушкой и вышел.

Из подслушанного разговора доктора и следователя, старушка поняла, что ее объявляют сумасшедшей. Звук разрывающейся бумаги, которую Евлампия столько дней сочиняла и столько раз переписывала, звучал для нее похоронным маршем. Когда с этой же бумагой она сунулась в третий раз, молодой следователь едва не застрелил ее из своего пистолета. Потом пришел товарищ постарше, успокоил своего коллегу.

С Евлампии Федоровны была взята расписка, что, она обязуется "соблюдать порядок, и впредь не будет своими выдумками мешать доблестным советским органам дознания охранять советских граждан!" И еще "обязуется сплетен не разносить, невинных не оговаривать". Как следует напугав старушку, ее отпустили. Покидая казенный дом, в который вкладывала столько надежды, старушка громко причитала:

– Конечно! Ворон ворону глаз не выклюет! Только бог не Ерожка, видит немножко!

Бабушка Евдокия обняла сильно напуганного Ника, и непривычно ласково сказала:

– Не бойся, малыш! Я тебя никому не отдам. Я твоей маме обещала.

– Правда?

Как-то раз у постели мальчика участницы "консилиума" перессорились. Евдокия видела всех бед ребенка в сильной простуде, Лукерья – в тяжелейшем нервном срыве, фельдшерица – терялась в догадках, а матушка Сиволдаиха – в том, что святили воду в крещение именно в этой проруби.

– Вот коснулись святой водицы нечистые ножки, – напевно произнесла попадья, – и отнялись навсегда.

– Так он же этой самой водицы сначала головой и руками коснулся, возразила ей Лукерья, – если вода такая святая, а мальчик такой нечистый, то вперед голова отнялась, а потом уже ноги.