Хикилиско располагался в естественной впадине, похожей на большую чашку; по краям ее обрамляли четыре горы разной вышины. Розовые, белые и желтые домишки, усеявшие склоны гор вокруг городка, располагались аккуратными barrios[6], каждый из которых формировался вокруг своей собственной церквушки.

В Хикилиско было четырнадцать церквей, пять ресторанов, три бара, и дважды в неделю на западной стене здания Федерального офиса показывали кино.

В центре Хикилиско, на северной стороне zócalo[7], высилась большая церковь из песчаника. Так повелось, что жители городка издревле присвоили ей гордое имя кафедрального собора, и эта местная похвальба ни у кого и никогда не вызывала сомнений или споров. Напротив собора располагалось муниципальное здание с железными балконами и затененным местом для прогулок под высокими сводчатыми арками. К западу находился еще один променад. Здесь, защищенные от воздействия стихий, обосновались индейцы. Усевшись на корточках, они разложили перед собой товары на продажу — молочный сыр, апельсины, сумки и веревки из сизаля, живых цыплят, тортильи[8] и высушенные фрукты.

Оставшаяся сторона zócalo вмещала в себя местное отделение «Банко де Коммерсио»[9], полицейский участок, единственную в Хикилиско аптеку и почту.

На самой zócalo, под деревьями, искусно подстриженными в форме высоких сосновых шишек, усевшись на ажурные железные скамейки, сутулились старики. Влюбленные неспешно прогуливались по площади, дети устраивали возню на траве, а мальчишки-чистильщики обуви зазывали клиентов. Два длинноволосых американца расположились на скамье напротив эстрады для оркестра: греясь на солнце, они вытянули ноги, и открытые кожаные сандалии — huaraches — открывали взору их грязные ступни, а глаза мужчин были неподвижны и тусклы.

Звон колоколов в соборе возвестил вечерню, и, словно отвечая на какой-то тайный сигнал, целые полчища черных птиц спикировали на площадь — листья деревьев многократно усилили шум их крыльев, весь воздух завибрировал от агрессивного клекота. Старики, влюбленные, мальчишки-чистильщики — все поспешно покинули прикрытие деревьев; два американца остались на месте и были бомбардированы птичьим пометом.


Колокола разбудили Формана. Некоторое время он лежал совершенно без движения, усиленно пытаясь определиться во времени и пространстве. Вечерня. Хикилиско. Дженни. И кровать, в которой он лежит, — его собственная. Внезапный панический страх немного отступил, и он зажег сигарету, с трудом приняв сидячее положение. Сквозь жалюзи пробивался серо-голубой свет, а кондиционированный воздух приятно охлаждал кожу. Он обследовал обильно заросшие щетиной щеки и дал себе слово побриться еще до вечера.

На полу, рядом с кроватью, стоял стакан с мескалем[10]. Он одним глотком выпил его, резко втянул воздух, чтобы ослабить крепость напитка, и осторожно установил пустой стакан на свой живот, приспособив его в качестве пепельницы.

Когда сигарета была докурена, Форман энергично спрыгнул с кровати, — мускулистый мужчина, хотя и несколько располневший за последнее время в талии, все еще находился в хорошей форме. Узкие бедра, правильной формы ноги, изящная вялость движений, ссутулившиеся плечи и напряженный поворот головы. Выражение зеленых глаз на вытянутом костистом лице также выдавало какую-то настороженность, как будто мужчина охотился за чем-то полузабытым и одновременно боялся найти это.

Жжение в горле, вызванное мескалем, возобновилось.

— Соль, — хмуро проворчал он. — Где соль?

— В шкафчике с лекарствами, — ответил сонный голос, исходивший со стороны кровати.

— Глупо. Зачем хранить соль в ящичке с лекарствами?

— Ну и что, Форман?

Он отправился в ванную и разыскал в аптечке соль. Высыпав немного белого порошка на ладонь, Форман лизнул его — пламя, бушевавшее в его горле, начало затухать, и мужчина вернулся в комнату.

— В этом доме следует все переделать, — объявил он.

Девушка на кровати села. Она была стройной азиаткой с длинными, ниспадающими до самой талии волосами и маленькими смуглыми грудями.

— Ты вечно рассуждаешь об обустройстве своей жизни, Форман, но никогда ничего не делаешь для этого. Неужели тебе в голову не приходила мысль, что ты просто очень неорганизованный человек?

— Мескаль — угроза для физического благополучия мужчин. И настоящая погибель для все время говорящих правду вслух женщин.

Она подтянула колени и принялась расчесывать волосы.

— Чего же ты пьешь эту отраву?

— Совершенно верно, Дженни. Начиная с сегодняшнего вечера я снова перехожу на пульке[11]. Она дешевле, да и глотается не в пример легче.

Дженни состроила гримасу и поднялась с кровати. Обхватив ее одной рукой, он привлек девушку к себе, прижался губами к ее животу, впиваясь в крепкую теплую плоть.

— Еще, прошу тебя. Еще…

Форман наклонился ниже и поцеловал ее, шумно вдохнув в себя воздух.

— В том, как ты пахнешь после занятий сексом, есть что-то такое… оно будит во мне зверя.

— Дегенерат, — ответила она.

— Это как китайская еда. Через час ты снова голоден.

— Расист, — бросила она, отправляясь в ванную комнату.

— Желтокожая угроза! — крикнул он ей вслед.

— Мао Цзэдун über alles[12]

Он зажег еще одну сигарету и прислушался.

— Просто здорово, Дженни. Эти звонкие струи, вытекающие из тебя.

— Форман, ты самый пошлый варвар, которого я когда-либо знала.

— А ты самая невежественная женщина, которую когда-либо знал я. Ты провалилась на экзамене по биологии? Несмотря на это, тебе стоит поразмыслить. Возьмем, например, бесхитростную и простодушную малышку, маленькую девочку, столь естественно пускающую свою струю в водичку. А вот ты, взрослая женщина, и ты хочешь писать — так что писай себе на здоровье! Кому нужны все эти застенчивые ухищрения вроде спускания воды для того, чтобы заглушить звук! Такой очень по-человечески естественный подход к проблеме, должен тебе сказать. Благотворный. Природный. Политически прогрессивный. Ты даже и не подумала закрыть дверь. Ты совершенно, просто абсолютно права.

— Только одна вещь сейчас не дает мне покоя, Форман. Сказать какая?

— Валяй!

— Какими словами тебя напутствовала твоя самка-психоаналитик перед тем, как ты ложился с ней в постель?

— «Приноравливайся и соответствуй, — говорила она мне. — Будь в форме». Что за чушь! Я не хочу приноравливаться. Я хочу сочетаться.

— И с чем же, скажи, пожалуйста?

— Что за паршивый вопрос! Понятия не имею, с чем. Иногда у меня возникает такое ощущение, словно какой-то юродивый паломник пытается обрести истинную веру, надеясь что это поможет ему разгадать для меня некую тайну.

— Какую тайну?

— Если бы я знал, я бы разгадал ее сам. Еще там. Там, где она скрыта. Психоаналитик объяснила мне, что я несерьезно отношусь к тому, чтобы стать лучше. А я в ответ ей заявил, что думаю, будто «лучше» может означать «хуже», а она сказала, что я впустую трачу свои деньги, но она с удовольствием послушает меня и дальше. Эта психоаналитик сделала на мне целое состояние.

— Она права, ты недостаточно серьезен. Особенно в том, что касается твоей работы.

— Какой еще работы?

— Твоей писательской работы.

— А, да, вспомнил. Чтобы серьезно относиться к литературной работе, необходимо самопожертвование и преданность своему делу, как у истинного художника. А может, я и вовсе никакой не художник. Или, может, вся моя жизнь является художественной экспрессией. Подумай об этом, Дженни. Возможно, ты являешься важной составляющей произведения высокого искусства. Изумительный мазок кисти. Великолепно написанная и сыгранная музыкальная композиция. Нежная поэтическая строка. Для меня все это — ты, Дженни.

Она появилась в дверях ванной комнаты.

— Ты не видел моих трусиков?

— Разве ты не слышала, что я сказал?

— Я слышала. — Дженни опустилась на колени и заглянула под кровать.

— Ну?

— Я для тебя просто важная составляющая своей задницы, только и всего. — Она встала, держа в руке свои трусики.

— Не разрушай этого, — тихо произнес он. — Создание мое, не разрушай выстраданного мной. Знаешь ли ты, что сказал Иаков, когда боролся с ангелом? — «Я не отпущу тебя, пока ты не благословишь меня».

— С каких это пор ты ударился в религию, Форман? — Она надела трусики и быстро скользнула в свое платье.

— Мой ангел, это жизнь, — ответил он, — хоть у нее и чертовски неважно выходит играть ту роль. Прости, странный какой-то у нас вышел разговор…

— Возвращайся в Штаты. Эта роль изгнанника не для тебя. Уезжай домой, Форман.