Что-то заставило Шелли заколебаться, какая-то знакомая тень в его глазах — что-то от ее самой?

— Хорошо, — решилась она. — Нарисуйте мой портрет углем.

— На акварель уйдет ненамного больше времени. В цвете вы будете восхитительны.

— Углем, — твердо сказала она, сама удивляясь своему выбору.

Шелли села на стульчик и повернула лицо, как он ей сказал. Он несколько мгновений всматривался в нее, а потом его рука широкими, уверенными движениями набросилась на бумагу. Из ничего возникли линии и тени, а из них начало проглядывать лицо.

— Это всегда будет вам напоминать об Акапулько, когда вы вернетесь… — вы откуда приехали?

— Последнее время я жила в Лас-Вегасе.

— Под жарким солнцем Вегаса меня тысячу раз раздевали до нитки…

— Вы играете?

— Ясное дело. Неудачник — все время проигрываю. Пристрастился.

— У меня тоже так было, с игральными автоматами. Потом бросила.

Его рука летала над бумагой.

— Сколько вы еще здесь пробудете?

Она заколебалась.

— До конца месяца. А вы?

— До тех пор, пока держится волна туристов. На следующей недели они валом повалят сюда, отмечать Рождество.

— А вы всегда были художником?

— Занимался и другими вещами. Преподавал художественное восприятие в Индианаполисе, богатеньким студентам. Для них живопись начинается с Энди Уархола[76], а музыка с «Джефферсон Эйрплейн»[77]. — Ему, казалось, понравилось, когда Шелли засмеялась. — Смех идет вам. Он украшает ваше лицо.

Комплимент, как всегда в подобных случаях, смутил Шелли.

— Расскажите мне еще о себе, — попросила она.

Он рассказал, что как-то давно пробовал серьезно рисовать, но скоро обнаружил, что мир переполнен художниками, «многие из которых такие же плохие, как я сам. Тем не менее, пока я обретался в Нью-Йорке, понял, что мое восприятие прекрасного значительно больше развито, чем моя способность воспроизводить его на бумаге».

— Для меня Нью-Йорк слишком велик, слишком быстр и там слишком много народа, — призналась Шелли.

— Все верно. Но он великолепное место для того, чтобы учиться. Я, например, впервые узнал там об оргоновых ящиках.

— О каких ящиках?

— Как я понял, «оргоновый» означает «омолаживающий». Вообще-то, это теория Вильгельма Рейха[78], это ученик Фрейда. Рейх полагал, что только с раздражением, гневом и всем таким прочим человек теряет огромные количества сексуальной энергии, которая вроде бы как рассеивается в атмосфере. Рейх решил, что если человек сядет в деревянный ящик, обитый изнутри железом, то человек сможет вернуть, вновь впитать своим телом часть этого заряженного сексуального воздуха, оргоновую энергию. Я построил для себя такой ящик и поставил его в углу своей спальни. И ежедневно по часу сидел в нем, ровно шестьдесят минут каждый божий день.

— И что?

— И ничего. Ни один уцененный ящик из универмага не в состоянии привести меня в порядок.

— Кто сказал, что вам нужно приводить себя в порядок?

— Красота повсюду видит только красоту. — Он на шаг отступил от мольберта. — Идите сюда и посмотрите.

Шелли подошла.

— Какая прелесть! — воскликнула она. — Вы мне польстили, конечно. Но все равно прелесть!

— Я не льстил.

— Вы подпишете?

Он заглянул в лицо Шелли и, удовлетворенный увиденным, быстро и размашисто расписался на обратной стороне рисунка.

— Морри Карлсон, — прочитала она вслух. — А меня зовут Шелли Хейнз.

Они торжественно и серьезно пожали друг другу руки.

Шелли, покопавшись в сумочке, протянула мужчине пятьдесят песо.

— Вы уверены, что этого достаточно?

Он посмотрел на нее.

— Если вы не довольны, мы можем снизить цену.

— Ой, нет! Мне правда очень нравится. Но только это выражение у меня на лице… как будто я вот-вот куда-то убегу.

— Не надо этого делать, — сказал художник. — Послушайте, я сам не буду пить. Позвольте мне угостить вас… и вместе с выпивкой вы получите оставшуюся часть моей потрясающей автобиографии.

— Выпивка и автобиография, согласна на то и другое.

— Señorita, — произнес Морри Карлсон, кланяясь, — следуйте за мной…

Глава 4

Съемки все равно продвигались медленно. Чтобы укрепить уверенность Шелли в себе, Форман снова и снова репетировал с ней сцены, по-прежнему разрешая ей импровизировать в диалогах. Толку от этого не было почти никакого. Сцены получались скучными и невыразительными, Шелли спотыкалась и запиналась, даже произнося свои собственные слова. Каждый день приходилось снимать дополнительные дубли.

Джим Сойер был проблемой номер два: он поворачивал к камере свое бесстрастное лицо жителя среднего запада, делая одно из двух — улыбаясь либо хмуря брови, что, по-видимому, исчерпывало весь его репертуар кинематографических эмоций. Форман умолял его забыть о своем лице, просто говорить слова — Сойер не мог или не хотел. Пять раз Форман был вынужден выбрасывать из картины кадры с Сойером, планируя оставить только его голос на звуковой дорожке и заменить его вялое лицо на нечто более драматичное, более интересное.

И еще туристы. Они переполняли все улицы и пляжи, магазины и рестораны. Многие из них рассматривали съемки фильма как основной источник и способ своих развлечений и приходили глазеть на «кино», болтая, переговариваясь и комментируя происходящее. Они путались под ногами съемочной группы, мешали снимать фон, сковывали актеров. От всех этих помех Форман с каждым днем становился все раздраженнее и злее.

И Бристол — вечно с мрачным видом стоящий над душой, вносящий свои предложения, придирающийся к актерам, брюзгливо настаивающий на том, что фильму необходимо «больше действия».

— Слишком все статично, черт подери, — жаловался он. — Это же кино, а не живопись какая-то, заставь их двигаться. Пусть на экране будет видно больше действия, больше движения, больше событий.

— Больше не обязательно означает лучше, — заявил ему Форман. — Послушай, Харри, давай внесем ясность. Меня замучило вечное противостояние людоеда-продюсера и чувствительного режиссера — пай-мальчика. К черту все это. Никто из нас не столь плох и не столь чудесен. Но давай поговорим откровенно. Я согласился снять фильм, смонтировать его вчерне и довести его до стадии предварительного просмотра. Вплоть до этого момента картина принадлежит мне. Если только ты не примешь решение меня уволить.

— Кто хоть слово сказал об увольнении кого бы то ни было? Единственное, что я хочу, — чтобы картина получилась хорошей.

— О’кей, тогда отойди за канаты и не мешай мне самому драться на ринге.

— Только без обид, Пол. Эта Мексика меня уже достала. Желудок чертов так и не хочет нормально работать. Такое впечатление, что вместо кишок желе, черт бы его побрал.

Форман выразил подобающее случаю сожаление по поводу пищеварительного процесса Бристола и опять принялся за работу. На следующее утро, однако, Бристол возобновил атаку.

— Ты должен больше показывать Шелли в картине. Шелли без одежды. Шелли, занимающуюся любовью с Сойером. И вставь парочку драк. Сойер хорошо работает руками.

На этот раз Форман его ждал и был готов.

— У меня есть точно то, что ты хочешь Харри. Сойер ведь по натуре любит свободу, правильно? Снимаем эпизод: сначала он обещает Шелли взять ее поплавать в бассейне на одной очень роскошной вилле, которая принадлежит известному во всем мире миллионеру, живущему здесь, в Акапулько. На вилле никого нет, она закрыта, но Шелли не знает об этом, пока они не проникают туда. Перелезают через стену и плавают…

— Голые! — воскликнул Бристол тоном ребенка, получившего свою любимую игрушку.

— Точно, Харри, голые. А потом возникает ночной сторож…

— Прекрасно. Вот место для хорошей драки. Ну, теперь ты соображаешь правильно. Чем нужно помочь? Хочешь, чтобы я нашел тебе такую виллу? Договорились, считай, что она уже у тебя в кармане.

И Бристол заспешил прочь. Вернулся он еще до перерыва на ленч.

— Ну, я все сделал. Думаю, нашел идеально подходящее место.

— А ты быстро работаешь, Харри.

— Ты чертовски прав. Если надо — значит надо, я тут как тут. Не хочешь взглянуть сегодня на это место?

— Хорошо.

— И чей дом, по-твоему, я выбрал? Кстати, думаю, и цена будет вполне подходящей.

— Дом Мерл Оберон.

— Так она здесь! Может, мне удастся уговорить ее сняться в «Любви, любви», если к ней правильно подойти? Нет, наверное, нет.

— Так чья эта вилла, Харри?

— Это дом Саманты Мур. Ну, что ты на это скажешь? Одна из самых знаменитых женщин во всем мире!

— Это хорошо, Харри.

— И одна из самых богатых.

— Тогда зачем она отдает нам свой дом?

Озадаченное выражение на лице Бристола.

— Я об этом и не подумал…