Бернард Луис Фонт вел свой серебристо-серый «ягуар» с гордостью, которая граничила с высокомерием. Он сидел в тщательно отработанной позе, одна рука небрежно держит руль, локоть другой руки выставлен в открытое окно, подбородок удобно покоится на ладони, а указательный палец лежит на мясистом галльском носу.

— Этот район, — говорил он на своем скрупулезно выверенном и отработанном английском, — носит название «Ла Мира». Дома здесь все очень красивые, а люди, которые живут в них, тоже просто замечательные. Это видно, правда? — Он показал вниз, в направлении залива. — Под нами вилла Кантинфласа. Конечно, вы знаете его, знаменитость, очень талантливая звезда мексиканского кино. А повыше — да, вон тот дом, — там живет Долорес дель Рио. Фантастическая женщина! По-прежнему несравненно красива, горда, благородна. Я ее поклонник. В настоящее время она посвятила себя театру. До Виллы Глория осталось ехать совсем немного. Это место идеально подойдет для ваших целей, мистер Бристол. — В заключительную часть своего путевого монолога Бернард вложил тщательно отмеренную долю снисходительности.

Манеры Бристола, повинуясь его воле, оставались совершенно бесстрастными.

— Посмотрим. Может, моему режиссеру и не понравится это место. А слово моего режиссера — закон.

— Ну, естественно, — отвечал Бернард. Он бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. Форман развалился на заднем сиденье, вся его поджарая фигура излучала расслабленность и праздность. Длинное бледное лицо режиссера имело дремлющий вид, глаза были закрыты. «Может, он заснул?» — подумал Бернард.

— Мистер Форман!

Форман поднял правую руку.

— Вилла Глория — национальная достопримечательность Мексики, она известна во всех уголках республики. Ее Римский бассейн обладает такими достоинствами, которыми не может похвастаться ни один бассейн в Акапулько. Одна подводная комната…

Форман приподнял руку, как бы изображая приветствие, и дал ей упасть на прежнее место.

— Звучит подходяще, — заметил Бристол. — Перед его мысленным взором возникла картина — Шелли и Джим Сойер в воде, оба в чем мать родила, все ближе и ближе подплывают к камере, которая стоит в этой подводной комнатушке. Каждое движение обнаженного тела дразнит, искушает… Вот Шелли медленно выплывает на поверхность, и камера схватывает всю ее нагую фигуру, каждый ее дюйм… Господи!

Он быстро повернулся, чтобы посмотреть на коротышку-француза. Маленький толстячок, без всяких признаков того, что Бристол ассоциировал с проницательностью и остротой ума, характерными для настоящего бизнесмена. Когда Бристол увидел его в первый раз, Бернард показался ему человеком мягким, слабым, легко управляемым.

— Послушай, Фонт, если нам понравится Вилла Глория, мы можем — никаких, конечно, гарантий дать не могу, ты понимаешь, — так вот, мы можем попробовать Саманту Мур в нашем фильме, дать ей шанс. Как тебе эта мыслишка?

«Все англо-саксонские расы, — напомнил себе Бернард, — обладают той неизбежной и неистребимой вульгарностью, с которой не в силах справиться никакой прогресс цивилизации.» Это, по мнению Фонта, было как-то связано с генами. «Де Голль был абсолютно прав, что не доверял Черчилю и Рузвельту.» Однако бизнес есть бизнес, и голос француза по-прежнему остался вежливым.

— Мисс Мур занятая женщина, и у нее есть все. Друзья, сады, благотворительность, путешествия. Этого достаточно.

— Тогда зачем она хочет сдать свой дом? — спросил Бристол, с видом заговорщика оглядываясь назад, на Формана, который, впрочем, полностью проигнорировал этот молчаливый призыв.

Бернард остался холоден.

— Мое предложение. «Небольшое развлечение, — подумал я, — поможет ей развеяться.» А прибыль от сдачи внаем позволит мне весьма выгодно уменьшить налоги, которыми облагается вилла. Мисс Мур дала свое согласие только лишь по этой причине. В любом случае, все деловые операции будут осуществляться через меня. Исключительно, — закончил он, и в его голосе прозвучал новый оттенок, который испугал Бристола.

— Ага, — произнес он несколькими секундами позже. — Вот мы и приехали.

«Ягуар» плавно затормозил. Перед ними возвышалась пара массивных деревянных дверей, украшенных замысловатой резьбой и вделанных в древней постройки стену из серого камня, которая напомнила Форману государственную тюрьму штата Пенсильвания. Бернард нажал на сигнал и вскоре, при помощи какого-то престарелого привратника, ворота открылись. Узнав Бернарда, он жестом показал, что можно въезжать.

Служанка провела их в дом. Они прошли широким прохладным коридором, по бокам которого в горшках из красной глины были высажены какие-то зеленые растения. Возвышаясь над небольшим кактусовым садиком, огромный каменный дельфин извергал струю воды в фонтан, который был разбит посередине выложенного сине-желтой плиткой патио. Еще с десяток шагов по тенистой, обсаженной деревьями аллее, мимо лимонных и авокадовых деревьев — и вот, наконец, веранда, выходящая на бассейн. Низкие лучи клонящегося к западу солнца ярко блестят, отражаясь от неподвижной воды.

— Итак, начинаем, — сказал Бернард с гордостью человека, демонстрирующего будущему покупателю чужой дом. — La pièce de résistance[79]. Сначала о самом лучшем, да? Слушайте. Бассейн чрезвычайно просторный, неправильной формы. Повсюду изгибы и извивы, как у женщины, да!

Бернард потер ладони, явно чрезвычайно довольный собой.

— А подводная комната? — спросил Форман.

— Я вас туда сейчас отведу, — ответил Бернард.

— Может получиться неплохо, — заметил Бристол. — Съемки снизу, из-под воды. Что ты думаешь насчет цветных прожекторов, Пол? Никто ничего подобного не делал со времен самой Эстер Уилльямс. Сцена вроде этой может передать… — Он остановился, заметив растущий интерес Бернарда к происходящему.

Форман обошел бассейн, взглянул на виллу. Было такое впечатление, будто дом, обратив свое серое, каменистое лицо к морю, рос пластами, постепенно выдавливаясь, вырастая из скалистой породы, и это напомнило Форману о небольших горных полях, делянках (на которых campesinos[80] выращивали маис или бобы), так же уступами облепляющих холмы, так же цепляющихся за каждый клочок скалы. Части массива, видимые только с этого угла, казалось, были выкрашены яркой желтовато-зеленой краской. Мексиканская растительность. Грубые, резкие линии архитектуры этого, похожего на крепость строения смягчались естественными цветами: сочной зеленой окраской листвы, всплесками желтой мимозы, пунцовой бугенвиллией, бело-голубыми оттенками джакаранды.

Форман попытался мысленно представить себе Шелли и Сойера, перемещающихся с уровня на уровень, работающих с деревьями и садами, резкие контуры фигур, смену кадров, возникшее у них, а может быть, и у зрителя чувство обретения новой жизни, ощущения человека, снова почувствовавшего себя живым в этом пустынном, необитаемом, естественном обрамлении.

— Мне нужно разрешение использовать весь дом, — сказал он сухим и невыразительным голосом.

Бернард, изобразив на лице печаль, отрицательно покачал головой.

— Бассейн, подъездная дорожка, все подступы — да. Этот патио, естественно. Обо всем остальном не может быть и речи.

— Это за такую-то цену? — возмутился Бристол.

— Я не уверен, что это место будет работать на меня, пока не получу полной свободы передвижения, — сказал Форман. Он подошел к краю веранды и взглянул на остров Рокета. За полосой воды виднелся узкий пляж, а вблизи от береговых скал курсировали лодки с прозрачным дном, знакомя туристов с обитателями тропических глубин.

Он закрыл глаза и посмотрел на танцующие пятна солнечного света. Два дня назад, просматривая отснятый материал, Форман почувствовал, что его захватило происходящее на экране — то действие, которое он помог сыграть Шелли и Джиму Сойеру. «Наверное, из этой картины и впрямь получится нечто особенное. Может, у меня и вправду есть талант режиссера.» Тогда он заставил себя на время отбросить подобные мысли. Но теперь, на фоне Виллы Глория, этого хвастливого, выставленного напоказ ансамбля из плитки, камня и зелени, ставшего их своеобразным (несовместимым?) мерилом, они почему-то казались менее искусственными, менее, что ли, притянутыми за уши… Как бы то ни было, Форман все больше склонялся к мысли, что «Любовь, любовь» чрезвычайно важна для него самого. И признавая это, он еще больше продвигался по пути постижения правды своей жизни. Вперед…