Москва. Много говорить о ней нет смысла. Мне кажется уже столько сказано, что я не внесу ничего нового, а стану лишь чужим повторением. Я не знаю сколько людей живет в Москве, сколько там приезжих и туристов. Но я знаю одно. Я видела сотни лиц в минуту. В лицах людей я видела кого угодно, все на кого-то похожи. Но ни разу, ни разу, из чертовых, бесконечных сотен людей мне не попалось его лицо. Я неустанно всматривалась в толпы, в густые, черные бороды и худощавые лица. Ни разу ни в профиль, ни со спины, ни в одном прохожем я не узнала его. Случайности. Да, я боялась, но с тем же диким страхом я желала его увидеть. Хотя бы издали, спускающегося в метро или гуляющего по парку, на соседней дорожке. Пусть не один, пусть обнимает другую, пусть смеется рядом с ней ласковым, заразительным смехом. Просто увидеть, хотя бы на мгновение. Всей душой я верила, что случай обязан нас свести. Пока до меня не дошло что я сама все испортила. В этот день он остался дома, потому что знал, что где-то по улицам буду бродить я. Он не хотел причинять мне боль. Как всегда, позаботился, и как всегда решил все за меня.

Я могла уехать на последней электричке. Блуждая по городу и продолжая надеяться. Но когда поняла, что вмешалась в этот единственный, нелепый случай, я перестала ждать. Ждать чуда и надеяться. Мне стало так отвратительно тошно. Я точно знала что буду делать через два часа…

Едва соскочив с платформы я бросилась в ближайший супермаркет. Люди с недоумением смотрели на курящую женщину открывающую на улице бутылку шампанского. Вот и все развитие. Все чего я достигла сгинуло в одном тошнотворном поступке. Снова я тварь. Такая какую он меня подобрал. Злобная улыбка медленно расползлась по лицу. Снова он победил в этой бессловесной борьбе. Это была битва двух душ, двух наших энергий. Он прав, я слабее. Сильный и невыносимый, до чего же сильный и недосягаемый. Справедливый, непреклонный и всегда прав. Я понимала сейчас одно, где бы он ни был и кому бы ни принадлежал, его слово всегда будет для меня последним словом, я признала в нем отца и господина, его слово будет тем чему внимает моя душа. Это любовь топором застряла между лопаток. Не так, не правильно, но вовремя. Может в этом и была вся суть. Жизнь хотела научить меня любить, а как иначе если не отнять. Как я отнимала свою любовь.

Глава 5

Знаете, как я поняла, что он больше меня не любит? Когда он перестал меня защищать. Странное чувство, он столько раз говорил «не люблю» а теперь все стало ясно без слов. Я почувствовала, что его энергия заперта от меня. Теперь он желал защищать кого-то другого. Сначала понимание этого обрушилось неожиданно, заставляя плечи легонько вздрагивать от обидных рыданий. А потом навалилась усталость и глубокая темная пустота. Я забылась не долгим, но крепким сном, без звезд и сновидений, без тревог и печали, глухим, беззвучным сном.

Накануне выдались долгие, мучительные сутки. Работа в ночном клубе длилась до шести утра. Когда в половину седьмого я открыла двери подъезда, меня поджидал неприятный сюрприз. Изрядно выпивший призрак из прошлого. Я мгновенно рванула назад, еще не соображая куда бежать, как меня уже за шиворот оттаскивали обратно. Нет смысла описывать подробности. Это был напряженный, пьяный, бессмысленный разговор. Напряжение, скопившееся внутри за сутки с истерическими слезами и кулаками, вырвалось наружу. Я била этого алкаша пока рукам не стало жутко больно. В конце концов я опустилась на бетонные ступени и прислонившись к стене тихо плакала.

Тогда-то я и подумала, что больше некому меня защитить. Дрожа от холода я уже знала, чем для меня обернутся это промозглое утро.

Уже к вечеру, снова работая в клубе я ощутила странное тепло разливавшееся по телу — предвестник жара. Кисти рук ужасно болели и были покрыты синяками. Таскать подносы с едой и напитками было невыносимо больно. Вот и все, подумала я, сама по себе, и сама за себя. Никто не укроет теплым одеялом и не заварит «фервекс», не сходит в аптеку и не будет каждые пол часа трогать лоб, не сошла ли температура. К полуночи мысли стали совсем путаться. В висках шумела кровь, и тело пробивал мерзкий озноб. Дотянуть до утра, а там дом, постель, сон. Но до утра еще несколько часов, а вечеринка в самом разгаре. Пройти сквозь танцующую толпу с полным подносом напитков становилось почти невозможным.

Главный зал — он же танцпол располагался сразу на входе. Черно белые стены с газетным орнаментом и кремовые диваны по периметру. За ним следовал красный зал с плотными портьерами у каждого столика, с удобными, красными диванами и турецкими подушками. Справа из центра зала проходила дверь в две просторных бильярдных. И в самом конце еще одна дверь в зал с кальянами. В общей сложности насчитывалось около 20 столиков, не считая барной стойки, где в выходные дни не было свободного места. Танцпол одновременно мог вместить почти 50 человек. Это не культурная вечеринка или банкет, сюда приходили люди чтобы просто надраться и кого ни будь «подцепить»

Когда выходишь на улицу после всего этого угара кальяна, алкоголя и дико орущей музыки, это как новое рождение, переход в иное измерение. Чтобы работать в таком месте нужно уметь переключаться, или даже больше, отключать все что только можно. На работе мое лицо ничего не выражало. Я не приветлива не груба. Такое состояние я называю «вопрос-ответ». Получить заказ — принести заказ. Этот режим ограждал меня от пьяных приставаний. Любой пьяница, встретив непроницаемый взгляд, отворачивался, передумав что-либо говорить. Дотянуть до утра, а там на улице дождь или снег, или просто ветер. Просто обычная жизнь. Я с тоской вдыхала и не могла надышаться, хотелось идти в лес и дышать полной грудью, но дрожащие ноги едва были способны донести меня домой.

Еще рано судить то ли стало переломным моментом. Но что-то важное в случившемся все же было. Он умел появиться неожиданно, вспарывая грудную клетку. Намечалась свадьба его брата и он пожелал увидеться со мной, все равно приезжал в мой город, почему бы и нет. Сперва горел энтузиазмом, как будто соскучился. Но за день до назначенной даты, я что-то почувствовала, как это у нас бывало. Я решила уточнить, ничего ли не изменилось в его планах

-Я не могу, у меня теперь есть девушка.

Ну что ж, вполне ожидаемые слова и человеку со стороны ничего в них не разглядеть. Но для меня это была надежда, большая или маленькая, я не знаю. Моя маленькая радость во всем том мраке каким я себя окутала. Все что копилось во мне долгие недели, тоска, тяжелая работа, усталость, боль — все вылилось в очередных безумных слезах. Это был разрыв, не желающий останавливаться, меня уносило потоками во тьму, накрывало паническим страхом, и я стала задыхаться. Я снова сделала это, левая нога и рука быль сплошь покрыты шрамами, они все были разного цвета, какие-то уже побелели, какие-то стали розовыми, были темные, еще совсем свежие и вот новая рана. Только так я могла остановиться. Ничего, никакие доводы рассудка не могли заставить меня заткнуться и прекратить истерику. Я могла рыдать несколько часов подряд и слезы брались неизвестно откуда и текли по щекам. Один порез и сразу легче. В глазах ясно в душе пусто. Тихо и спокойно. Кровь свернулась быстро, я не стала перевязывать рану и забылась глубоким черным сном.

Следующий день был туманный, как будто все еще в полусне. Не было важных дел, выходной и я ничем не занималась. Пила кофе, курила, ни о чем не думала. К шести часам я погасила свет и снова легла спать. Я не хотела шевелиться и не написала ему ни слова. Я просто переживала свое очередное опустошение. Насмешкою ли моей конченой судьбы или чем, я не знаю, но он снова написал. То как я ждала этого сутки назад и что я чувствовала сейчас, между этим пролегла черная дыра, глубокая как сам космос. Я ощущала родной запах, слышала любимый голос, прикасалась к такому знакомому, нежному телу, но все это не вызывало больше ни радости, ни восторга. В каждом движении скрывалась боль и опустошение. Мне казалось это милостыня, ты хотела — на, получай пока дают. Я почти все время молчала. Нет, это конечно был дикий, безудержный секс двух голодных людей. Мы знали кто из нас что любит и как доставить наивысшее наслаждение. Технически это было великолепно. И он был нежен и шептал «маленькая моя», «моя девочка». Но я понимала, что ни в одном этом жесте, ласковом слове, больше нет ни капли души, его души. А моя, моя вчера вытекла наружу, со слезами и кровью, сгинула во мраке вчерашнего дня, нет ее больше. Это расплата, такова цена за грехи, за предательство. Я не просила остаться, все просьбы остались во вчера. Никаких долгих прощаний, я даже не встала с постели чтобы закрыть дверь, так и осталась лежать со стеклянными глазами, «недотруп», «недочеловек» .