— Пожалуйста, — услышала она собственный голое. — Светильники… — Экран показал ее и Стива в темноте, занимающихся любовью. Она смотрела против желания. Он думал, что сделает ее счастливой, если полюбит хотя бы раз, и был прав.

Мелькнули другие кадры. Стив и Каринта бегут вместе по грубой тропе в Анатолии, смеясь и перегоняя друг друга. Стив посреди огромного поля на Югурте, и вокруг него поднимаются бесчисленные ряды пустых каменных кресел. Каринта целует Селену последний раз, прежде чем послать дочь в бой на бронемашине. Стив, с трудом пробирающийся по снегу и тянущий за собой сани. Каринта, только что заметившая Стива на обзорном экране в своем убежище.

Все это было великой работой Адалти. Сага о войне между людьми и Югуром не могла быть показана как репортаж. То были бы лишь взрывы и мертвые тела. Тогда он решил создать ее при помощи Каринты Толбак и Стива Хардта. С той минуты, как он повстречал их в Анатолии, он структурировал все, что их окружало. Он отослал Стива с Земли, состарил Каринту, затем вернул его. Он обеспечил гибель Стива. Он добился того, что Столп, наконец, покинул планету, которую пытался уничтожить, и ушел с Земли мирно. Каждое произведение искусства должно быть завершено.

Слеза повисла на кончике носа, и она смахнула ее.

— Сколько времени займет просмотр всей картины? — спросила она. — От начала до конца?

Адалти сложил свое оборудование. Другие глазороты суетливо погрузили его в луковицеобразную машину на широких шинах.

— Двадцать четыре ваших часа, — ответил он. — Многие увидят ее. Миллионы. Я бессмертен. Ты — тоже.

— Адалти! — Она едва не шагнула вперед, чтобы схватить его и сломать его тонкую шею.

— Прощай, Каринта Толбак. Мы больше не будем говорить. — Он шагнул в машину, и она помчалась прочь по песку и через несколько секунд исчезла.

Каринта никогда не понимала его, не поняла и в этот миг. Он был гением, принадлежащим чужой расе. Тридцать лет в двадцать четыре часа. «К черту такое искусство», — подумала Каринта. Она отдала бы каждую секунду из этих тридцати лет лишь за один полдень любви на высокой скале, под лучами солнца.

Она опустилась на колени в холодный песок, повернула лицо к солнцу и закрыла глаза.

Она не обратила внимания на тонкое жужжание летающей камеры, поймавшей эту финальную сцену…


Изображение к книге Нейтральная территория (сборник)

Ричард Боус
Сквозь дыру в нашем городе

Вечером, через день после того, как башни рухнули, я стоял у дорожных заграждений на углу Хаустон-стрит и ЛаГуардия Плейс, дожидаясь, пока сюда из Сохо[2] доберётся моя подруга Мэгз. Мы собирались вместе поужинать. Где-то в двух милях к югу, в небо, слегка извиваясь, поднимались столбы дыма. Задувал северо-восточный ветер, и по-прежнему держалась, словно призрак, та чудесная погода, что была одиннадцатого числа. А Гриннич-Виллидж[3] трагедия будто и не коснулась, там не чувствовалось этой гари.

Полтора дня я созерцал кадры горящих башен. И осознание того, что мы мало, чем могли помочь пострадавшим, угнетало ещё сильнее.

Пустые улицы в центре города принадлежали теперь исключительно транспорту службы спасения. Четырнадцатая — до Хаустон-стрит, превратилась в границу между Уэст- и Ист-Виллидж.[4] Людям, чтобы пересечь её и добраться до работы и дома, требовались специальные пропуска. Синие баррикадные «ежи» и фургоны без опознавательных знаков образовали этакую плотину, за которой стояло несколько полицейских, вспомогательный отряд, и ещё — гражданские с бэйджами на рубашках. Все они выглядели уставшими и подавленными.

У заграждений собралась небольшая толпа: кто-то, как и я, ждал друзей из южных районов; кто-то, у кого документы оказались не в порядке, — разрешения двигаться дальше в Сохо; кто-то просто вышел на улицу, чтобы не быть одному в эти дни солнца и шока. Время от времени кто-нибудь поглядывал вверх — на столбы дыма в небе над центром — и тут же отворачивался.

К полицейскому средних лет подошла супружеская пара. Женщина вела за руку маленькую дочь, а мужчина нёс на руках сына. Светловолосые, в шортах и спортивных майках.

Лица родителей были приветливы и в то же время серьёзны, какие бывают у молодых и состоявшихся. Сначала я принял их за туристов, но в тот день туристов в городе не было.

Мужчина что-то сказал, и я услышал, как полицейский громко ответил: «Пройти куда?!»

— Вон туда, — мужчина указал в сторону столбов дыма, затем — на детей и сказал: — Хотим, чтобы они посмотрели.

Сказано это было так, будто этот аргумент офицер не принять не мог.

Все уставились на них.

— Нет удостоверения — нет прохода, — и полицейский повернулся к семье спиной.

Приветливое выражение исчезло с их лиц. Будто люди пришли в ресторан, а метрдотель вдруг заявил, что заказ их утерян, и свободных мест нет. И они двинулись дальше на запад, возможно, к следующему блокпосту. Женщина всё также вела девочку за руку, а мужчина нёс мальчика.

— Хотели показать детям «Граунд Зиро»![5] — сказал женщина, знакомая полицейского. — С ума они, что ли, сошли?

— Мародёры, я так думаю, — сказал полицейский, поднося к губам уоки-токи — предупредить следующий блокпост.

* * *

Мэгз, слегка потрепанная, объявилась почти сразу же после этого. Я знаю Мэгз очень давно, а когда знаешь человека так долго, совершенно не замечаешь, как он меняется. Для тебя он всегда остаётся таким же, как в детстве.

Но у детей нет седых волос, и тела у них не такие тучные, какими они становятся в пятьдесят с небольшим. В поцелуях нет холода, а в беседах — коротких, сдержанных кивков в знак понимания.

Сейчас можно было спокойно идти посередине улицы. И мы шли.

— Всю ночь не спал, — сказал я.

— Это из-за тишины. Я тоже не спала. Всё ждала других самолётов. А сегодня должна была явиться в жилищный суд. Но суды закрыты, пока хоть что-то не прояснится.

Я сказал:

— В Соут-Виллидж[6] теперь пропускают только местных; оказывается, это сплошь итальянцы и хиппи.

— Всё как тогда, в шестьдесят пятом.

В последние несколько месяцев мы общались чаще обычного. Вспоминая о тридцати с лишним годах любви и безразличия, мы будто бы играли с ней в «приди-уйди».

Как-то в две тысячи первом, после одной интрижки, я съехал с квартиры и переселился на кооперативное жильё в Соут-Виллидже. А Мэгз по-прежнему жила в обветшалом домишке на окраине Сохо.

И вот мы встретились снова. Мэгз точно знает, что я пишу, но не читает ничего из того, что я публикую. Это обидно. Но ведь и мне совершенно нет дела до активистских левых движений, в которых она время от времени принимает участие.

Мэгз — классический житель Нью-Йорка, в том смысле, что пребывает в эпицентре всех его бытовых неурядиц. Она была безработной; домовладелец спал и видел, как бы переселить её, а дом сдать в аренду. Деньги за это предложили немалые, но Мэгз хотела, чтобы всё оставалось по-прежнему. А мне пришло на ум, что она ведь так и не устроилась в жизни, всё ходила по краю, как в молодости.

Многие рестораны были закрыты. Владельцы просто не могли или не хотели появляться в городе. Но вот ресторан Анжелины на Томпсон-стрит работал, её дом находился совсем неподалёку. Официанты не могли добраться сюда, так что ей самой приходилось обслуживать гостей.

Позднее мне приходилось вспоминать: посетителей тогда пришло много, но было тихо. Люди бормотали, беседуя, точно так же, как и мы с Мэгз. Никого из знакомых я не заметил. Играли «Древние мелодии и танцы» Ресфиджи.

— Как в Англии во время бомбёжки, — произнёс кто-то.

— Всё изменилось, — сказал мужчина за другим столиком.

— И не поймёшь, куда обращаться волонтёрам, — послышалось из-за третьего.

Я больше не пью. Но в тот день Мэгз, я помню, заказала бутыль вина. Телефоны работали неважно, но мы успели обменяться впечатлениями об увиденном.

— Миссис Пирелли, — сказал я. — Итальянка, что живёт этажом выше. У неё ещё случился сердечный приступ, когда она увидела по телевизору этот пожар. Её сын работал в Торговом Центре, и она думала, он там сгорел.

«Скорую» вчера утром мы вызвать не смогли, но за углом было маленькое пожарное депо, и команда оказалась на месте. Ждали вызова, наверное. Они отвезли её в госпиталь Св. Винсента на машине шефа. И тут же объявился её сын. Костюм в полосочку прожжён на плече, лицо — в саже, глаза дикие. Но живой. Говорят, сегодня его матери лучше.

Я ждал, ковыряя вилкой спагетти с моллюсками. История Мэгз оказалась мрачнее, она шла из самых глубин подсознания. Ещё до знакомства со мной, да и после, у неё были серьёзные проблемы с головой. Тогда, в колледже, когда мы познакомились, я завидовал ей — хотел, чтобы и в моей жизни было нечто столь же трагичное, о чём можно поведать.