— Я думала о том, что произошло прошлой ночью, — она уже кое-что рассказала мне. — В дверь позвонили, и я перепугалась. Потом решила, что с нашей-то грохнутой телефонной линией это могли быть друзья, что, может, они пришли поговорить. Я выглянула в окно, а улица — словно бы вымерла, никогда такого не видела.

Только ветер гонит бумажные клочья. Знаешь, каково это, каждый раз видеть клочок бумаги и думать, что он — из Торгового Центра? Мне ещё показалось, что я заметила движение, но когда присмотрелась, поняла, что ошиблась.

Я не выходила к домофону, но, кажется, дверь открыл кто-то сверху, потому что я слышала шорох в холле.

Я подошла к двери и в глазок увидела её. Она стояла на лестничной площадке и озиралась по сторонам, будто бы потерялась. На ней было платье, длинное и поношенное. И блузка, кажется, английская, начала прошлого века. Тут она повернулась, и я увидела, что вместо лица у неё — кровавое месиво. Будто она упала с большой высоты. Я только ахнуть успела, и она исчезла.

— И тут ты проснулась?

— Да не спала я. Хотела позвонить тебе, но телефоны-то навернулись. Эта девушка упала не с сотого этажа. Разбилась — но где-то в другом месте и в другом времени.

Бутыль опустела. Я помню, что Мэгз заказала салат, но так к нему и не притронулась. Анжелина принесла ещё вина. Я рассказал Мэгз о той семье у баррикады.

— Там же дыра, посреди города, — сказала Мэгз.

Распростившись с Мэгз, я вернулся домой. Включил телевизор. Улёгся в постель и стал смотреть какой-то старый фильм, невидящим взглядом уставившись в экран, просто затем, чтобы не включать новости. Раздался звонок. Я вскочил с кровати и направился к домофону. Внизу, на пустынной улице, прямо в камеру дикими глазами смотрел взъерошенный мужчина.

На телефоны надеяться было глупо. Полицейских в тот момент поблизости не было. Я застыл, не решаясь нажать кнопку и впустить того мужчину. Но, как и в доме Мэгз, нашёлся кто-то, кто открыл дверь. Я закрылся на цепочку и стал смотреть в глазок, прислушиваясь к звуку шагов — медленных и неуверенных. Когда человек оказался на виду, на площадке третьего этажа, он сказал хриплым голосом: «Извините, пожалуйста, я… Я потерял мамины ключи от дома».

Только тогда я отпер дверь, открыл и спросил измотанного мистера Пирелли, как его мать.

— Прекрасно, — сказал он. — Лечат там замечательно. Госпиталь Св. Винсента, понятно, не к такому готовился. Ждали тысячи пострадавших. — Он пожал плечами. — Конечно, мама благодарит всех вас. И я тоже.

Правду сказать, я и сделал-то немного. Мы пожелали друг другу доброй ночи, и он, шаркая, отправился наверх, выламывать дверь в квартиру матери.

13 СЕНТЯБРЯ, ЧЕТВЕРГ

К сентябрю две тысячи первого года я проработал в справочном столе университетской библиотеки уже почти тридцать лет. Я живу прямо за углом от Вашингтон Сквер, так что в четверг около 10 утра я вышел на работу. Арабская шашлычная через дорогу по-прежнему была закрыта, владелец и работники ушли ещё во вторник утром. Лавки, торгующие фалафелью,[7] в Соут-Виллидж хранили мрачное молчание.

По пути на работу я увидел трёхлапую крысу, медленно бежавшую вниз по Макдагл-стрит. Страшно не хотелось видеть в этом какой-либо символ.

На экранах больших телевизоров, установленных в холле библиотеки, день за днём показывали, как рушатся башни. А сегодня — ещё и рабочих, разбирающих раскалённые завалы.

Как и вчера, я оказался единственным, кто явился на рабочее место. Библиотекари жили слишком далеко. Пропал даже Марко, студент, подрабатывавший моим ассистентом. Он жил в общежитии, совсем рядом с Всемирным Торговым Центром. Студентов эвакуировали, позволив прихватить с собой не более чем пару книг и то, что было на них в тот момент. Во вторник Марко выглядел очень подавленным. Я дал ему салфетку, заставил глубоко дышать и потащил его звонить матери в Калифорнию. Я даже отвёл его в спортзал, где размещались студенты, оставшиеся без жилья.

В четверг утром все компьютеры справочного стола были заняты. Студенты сидели, исступлённо печатая письма и лихорадочно скачивая входящие сообщения. Но с одиннадцатого числа напряжённость спала. Девушки больше не всхлипывали, читая письма и промокая платочками слёзы. Юноши не выбегали в туалет и не прятали покрасневших глаз, оправдываясь, будто у них аллергия.

Я поздоровался и занял своё место. Ребята в последние дни ко мне особенно не обращались, спрашивать было не о чем. Но все они, время от времени, поглядывали на меня, просто чтобы убедиться, что я никуда не делся. А стоило мне выйти, спрашивали, когда я вернусь.

Некоторые задние окна выходили на улицы центра. Столбы дыма колыхались. Ветер менялся.

Зазвонил телефон. Связь наладилась. Большинство звонков доходили. Когда я снял трубку, напряжённый голос произнёс: «Дженни Левин, это она приходила. Ей было девятнадцать, когда в тысяча девятьсот одиннадцатом сгорела швейная фабрика „Трайангл“. Девяносто лет назад она с семьёй жила в моём доме. Вернулся её дух. Только дом изнутри так изменился, что она его не узнала».

— Привет, Мэгз, — сказал я. — Может, придёшь ко мне, пообедаем?

Через пару часов мы сидели в маленькой столовой, которой обычно пользовались студенты из западного крыла. Здесь оставались горы продуктов, есть которые было некому, и университет приветствовал каждого, кто имел студенческий или пропуск. Некоторые студенты даже приводили с собой друзей.

Я смотрел на Мэгз. Под глазами у неё обозначились круги, а волосам не помешал бы уход. Впрочем, все мы были потрёпаны в эти дни солнца и ужаса. Люди всё оглядывались в сторону центра — даже те, кто сидел далеко от окон.

Индианка, заправлявшая здесь, поздоровалась и поблагодарила нас за то, что пришли. Я взял чудесный суп из стручков бамии, салат из авокадо и нежный пудинг. Помещение было наполовину пусто, и голоса вновь звучали приглушённо. Я рассказал Мэгз о происшествии с сыном миссис Пирелли прошлой ночью.

Она посмотрела на меня поверх своей тарелки.

— Дженни Левин мне не привиделась, — произнесла она без тени улыбки, закрывая тему.

Позже мы стояли на Вашингтон Плейс, перед зданием университета, в котором некогда располагалось предприятие эксплуататорского типа под названием «Швейная фабрика „Трайангл“». На другом конце квартала вниз по Бродвею медленно двигалась оливково-зелёная колонна армейских грузовиков.

Мэгз сказала:

— Двадцать пятого марта тысяча девятьсот одиннадцатого здесь погибли сто сорок шесть молодых женщин. Огонь возник в куче ветоши. Выход на крышу оказался перекрыт. А лестницы пожарных не доставали до восьмого этажа. Девушки сгорели заживо.

С возросшим напряжением в голосе она продолжила:

— Они выпрыгивали и разбивались о тротуар. Многие, большинство из них, жили поблизости. В восстановленных квартирных блоках, где живём сейчас мы. Похоже, те самолёты пробили в городе дыру, сквозь которую Дженни Левин и вернулась.

— Тише, милая. В университете у нас есть психолог. Хочешь, я посмотрю, что можно сделать? — Я сказал это мягко, но всё равно почувствовал себе идиотом.

Мы вернулись к библиотеке.

— Есть и другие, — сказала она. — Дети — чёрные от копоти и распухшие, в старинной одежде. Рано утром я проснулась и больше уже не заснула. Потом встала и отправилась гулять по Ист-Виллидж.

— Боже, — я понял.

— Джеффри тоже вернулся. Я чувствую.

— Мэгз, не надо!

Это было нечто, о чём мы долгое время не разговаривали. Когда-то нас было трое. Я, Мэгз… и Джеффри. Он был младше нас обоих на пару лет, но в ту пору разница эта казалась гигантской.

Он говорил, что мы чуточку лучше всех окружающих, и за это получил от нас прозвище Лорд Джефф. В шутку мы называли его нашим ребёнком. Маленькая семья, скреплённая страстью и наркотой.

Мы трое были так молоды, вчерашние школьники — и в городе. Затем ревность и тяжёлая правда наркотической зависимости посеяли между нами раздор. Каждому приходилось выживать в одиночку. Мэгз и мне это удалось. А вот Джефф — не выдержал марафона. Ему был двадцать один год. Мы были всего лишь детьми, неопытными и беззаботными.

Пока я собирался с мыслями, Мэгз схватила меня за руку.

— Он захочет найти нас, — сказала она.

Поражённый, я смотрел, как она уходит; гадая, как давно это у неё началось, и почему я не заметил.

На работе меня дожидался Марко. Он имел филиппинские корни и производил впечатление этакого проныры, одетого в модные чёрные цвета. Но так было неделю назад. Сегодня это был мрачный погорелец в шлёпанцах на размер больше, красной толстовке и спортивных шортах. Одежда, впрочем, шилась на кого-то, кто был явно крупнее.