Анаган сидела, склонясь над желтыми разлинованными листками бумаги, на уроке в миссионерской школе. Ее косы падали на парту. Она закончила писать и отнесла листки учительнице.

— Вот, сестра. Вы просили нас написать сочинение о том, как было дома.

Сестра улыбнулась своей лучшей ученице и начала читать. Закончив, она нахмурилась и поставила на листе жирную красную букву Б.[14]

— Анаган, подойди сюда!

Анаган снова прошла к столу учительницы и присела в реверансе.

— Да, сестра?

— Тебе должно быть стыдно, Анаган. Такая маленькая девочка и написала столько неправды. Напиши другое сочинение. Про что-нибудь, что действительно было. — И она отдала ей исписанные листки.

Анаган аккуратно сложила их в стол, кашлянула и склонилась над новым листком бумаги. Она знала, что спорить невежливо. Но первое сочинение сохранила на долгие годы.

Если бы не туберкулез, Анаган не оставили бы в этой школе, но она была слишком слаба, чтобы вернуться в поселок. А еще через несколько лет все жители поселка умерли во время эпидемии оспы. Анаган, оставшись на юге, продолжала учиться.

В конце концов она начала понимать, кем, возможно, был ее чужак, но она никогда никому об этом не рассказывала, а сочинение спрятала в надежное место.

Прошли годы.


Когда речь закончится, выпускникам раздадут дипломы, и на этом торжественная церемония завершится. Накарак сидела среди своих однокурсников, вглядываясь в звездный фон, похожий на расписной занавес, — на самом деле перед ней было огромное панорамное окно, за которым под маленьким прозрачным куполом стоял монумент в честь первой высадки человека на Луне…

О чем там только что сказал выступающий?..

— Хотя мы еще не повстречали ни одной инопланетной расы и у нас нет никаких доказательств, что это случится в ближайшее время, мы тем не менее подготовили наших первых специалистов по ксенологии. — Он сделал паузу для большего эффекта.

«Да, — подумала Накарак, — и я одна из них, хотя иногда меня одолевают сомнения, не лучше ли было посвятить себя планетологии или космонавигации».

— Сегодня среди выпускников, — продолжил выступающий, — я вижу праправнучку женщины, которая более, чем кто другой, сделала возможным создание Академии Исследователей. Значительная часть наших фондов в начале строительства поступала от Объединенного Севера, и это опять же благодаря советнице президента Анаган. Другие государства, чтобы не отставать, тоже приняли участие, но, возможно, — тут он усмехнулся, — потому, что Север отказывался продавать нефть тем, кто не участвует в создании Академии Исследователей. «Знаменательно, — говорила Анаган, — что именно Арктика, которую когда-то называли Последним Неосвоенным Рубежом, поддержала исследования настоящих неосвоенных рубежей — космоса». — Он снова умолк, и аудитория зааплодировала. — Мы надеялись, что Анаган сможет прибыть сегодня к нам, но состояние здоровья не позволило ей присутствовать здесь лично. Однако она передала кое-что для своей праправнучки. Накарак, подойди, пожалуйста, сюда.

Накарак почувствовала, что краснеет. Она едва знала Анаган: с годами старая женщина стала слишком слаба, чтобы путешествовать, а сама Накарак последние пять лет почти целиком провела на Луне. Легкой походкой, характерной для одной шестой земной силы тяжести, она вышла к трибуне, пожала руку выступающего и приняла от него диплом и запечатанный конверт. Вернувшись на свое место, она вскрыла его и обнаружила внутри желтые разлинованные листочки, исписанные детскими каракулями. Края бумаги крошились от старости, а чернила уже стали коричневыми.

«Она прочтет их при первой же возможности, — Анаган не сомневалась. — И будет счастлива, что посвятила себя ксенологии».

Этого было вполне достаточно. Ее плоть и кровь полетит к звездам. Сама она всегда опаздывала: когда человек впервые ступил на Луну, ей исполнилось уже шестьдесят девять; восемьдесят два — когда открыли средство против старения; восемьдесят пять — когда Аляска и Сибирь образовали Объединенный Север…

Церемония закончилась. Выпускники направились принимать поздравления и получать направления на работу. Анаган вернула на экран прежнее изображение. В сером северном море все еще дрейфовали льдины, выплескивалось на берег ледяное крошево, сверкал снег. Есть вещи, которые никогда не меняются.

«Из Каменного Века в Век Космический за одну жизнь… Когда появился чужак, мы не имели письменности, не умели обрабатывать металл. Накарак, дитя, что принесешь домой со звезд ты?»

Этого Анаган уже не узнает. В сгущающихся сумерках она продолжала смотреть на льды, потом, раскачиваясь в кресле, запела:

Ай-яа-а-а, ай-яа-а-а, женщина когда-то могла путешествовать.
Ай-яа-а-а, ай-яа-а-а, женщина когда-то была молода.

В сотнях миль к северу по-прежнему продолжали тереться друг о друга льдины. Она никогда туда не дойдет. Она закончит свой путь здесь. Но Накарак пройдет по земле других миров. Да и сама Анаган прожила в целом интересную жизнь. И этого достаточно. Ей действительно не о чем сожалеть.

Когда ее обнаружили, обращенное к экрану с ледовым пейзажем застывшее лицо все еще хранило улыбку.

Джек Вэнс
Гончары Ферска

Желтая ваза на столе Томма была около тридцати сантиметров в высоту и от двадцати сантиметров в диаметре у основания расширялась кверху до тридцати. Вид спереди открывал незамысловатый изгиб, чистую и четкую линию, которая давала ощущение полной завершенности; глина тонкая, но не хрупкая: казалось, изделие изящно выгнулось, сознавая свою звонкую силу.

Совершенству формы не уступала красота глазури — это был замечательный прозрачный желтый цвет, сияющий, как вечерняя заря жарким летом. Он вместил в себя сущность цветков календулы, бледное, колеблющееся пламя шафрана, желтизну чистого золота — желтое стекло, которое, казалось, рождает и разбрасывает кругом пятна света; золотистость, сверкающая, но не ослепляющая, терпкая, как лимон, сладкая, как желе из айвы, успокаивающая, как луч солнца.

Во время беседы с Томмом, начальником отдела кадров Министерства межпланетных дел, Кисельский украдкой разглядывал вазу. Теперь, когда беседа окончилась, он не мог удержаться и подался вперед, чтобы более внимательно изучить сосуд. С несомненной искренностью Кисельский признался:

— Никогда не видел произведения искусства прекраснее.

Томм, мужчина, недавно вступивший в средний возраст, с бравыми седыми усами и острым, но снисходительным взглядом, откинулся на спинку стула.

— Это подарок на память. Да, можно сказать, что это сувенир, но можно сказать и по-другому. Я получил его много лет назад, когда был примерно в вашем возрасте. Он взглянул на настольные часы. — Пора подкрепиться.

Кисельский оторвался от вазы и торопливо потянулся за портфелем.

— Извините, я не имел понятия…

Томм поднял руку.

— Не спешите. Я бы хотел, чтобы вы пообедали со мной.

Кисельский забормотал неловкие отговорки, но Томм настаивал.

— Пожалуйста, садитесь, — на экране появилось меню. — Выбирайте.

Без дальнейших уговоров Кисельский выбрал блюда, и Томм сделал заказ. Стена открылась, из нее выкатился столик с легким обедом.

Даже во время еды Кисельский ласкал глазами вазу. Когда они пили кофе, Томм взял вазу и передал Кисельскому через стол. Кисельский приподнял ее, погладил снаружи, заглянул глубоко внутрь, всматриваясь в глазурь.

— В каком уголке Земли вы нашли такую чудесную вещь? — он разглядывал дно и, сдвинув брови, изучал нацарапанные на глине значки.

— Этот уголок не на Земле, — ответил Томм, — на планете Ферск. Он поглубже уселся на стуле. — С вазой связана целая история, — он замолчал и вопросительно взглянул на Кисельского.

Кисельский поспешно поклялся, что больше всего на свете жаждет выслушать эту историю. Томм слегка улыбнулся. В конце концов Кисельский в первый раз устраивался на работу.

— Как я уже сказал, я был примерно в вашем возрасте, — начал Томм. — Может быть, на год или на два старше, но к тому времени я уже пробыл девятнадцать месяцев на планете Пролив. Когда меня назначили на Ферск, я, конечно, очень обрадовался, потому что Пролив, как вы, возможно, знаете, унылая планета, там полно льда и зимних блох, а население самое нудное во всей Вселенной.

* * *

Томм пришел в восторг от Ферска. Там было все, чего не хватало на Проливе: тепло, аромат, приятный народ ми-туун с богатой своеобразной древней культурой. Ферск — небольшая планета, хотя тяготение на ней приближается к земному. Поверхность суши невелика: единственный экваториальный материк в форме гантели.