Он подкрутил горелку — пламя превратилось в голубой конус. Быстро провел огнем по левому уху енота. Зверь зарычал и затем издал тонкий, пронзительный визг, тряся головой и дергая ухом.

— Больно, да? — сказал Джерри. — Это был только маленький пример. Поверь, когда я буду держать пламя возле самой твоей кожи, боль станет непереносимой… если ты вообще чувствуешь что-нибудь.

Я должен помнить свой долг, сказал он себе. Нельзя поддаваться жалости. Когда начну его жечь, надо будет считать пульс и сердцебиение. Он не догадается об этом, даже если попытается симулировать боль. А если пульс участится, я буду знать, что ему больно и он может сломаться, заговорить.

Он был уже готов обжечь левую переднюю лапу животного, но тут позади открылась дверь. Он резко обернулся, чувствуя, как падает сердце. Если какой-нибудь чересчур любопытный сосед увидит это…

— Ты! — вырвалось у него. — Я же сказал…

— Я должна была прийти, — проговорила она. Затем посмотрела на связанного енота, и ее голубые глаза вспыхнули негодованием. — Ах ты, бедняжка! Да ведь он же еще совсем маленький! Но почему ты взял — его?..

— Если это для тебя важно или если ты понимаешь, о чем речь, — этот енот не полоскал свою еду, если, заметь, не знал, что я за ним наблюдаю. Лучше уйди — тебе не понравится то, что сейчас будет. Но когда он заговорит, тебе придется хорошенько передо мной извиниться.

— Я не уйду, — отрезала она.

— Я могу тебя вышвырнуть.

— Тут даже замка на двери нет, — заметила она, с презрением оглядывая хижину.

— Оставайся, если хочешь. Но предупреждаю: если попытаешься вмешаться, я забуду, что ты — девушка, и ударю тебя.

Он подошел к еноту и поднес паяльную лампу к его лапе. Истязуемое животное издало пронзительный, почти человеческий вопль.

— Ну что, похоже на енота? — спросил он. — Клянусь богом, ничего подобного в жизни не слышал! Ты все еще хочешь спорить?

— Как его крик может быть нормальным — ты же его пытаешь! Ты должен прекратить это, Джерри.

— Нет, — ровным голосом ответил он. — Сегодня я добьюсь своего.

Он опять поднял орудие пытки.

И тогда енот заговорил. Его голос, в противоположность преступному выражению морды, был мягким и хорошо поставленным. Но при этом не по-человечески звучным.

— Это бесполезно, — проговорил он. — Я больше не могу. И в любом случае он и впредь неизбежно будет представлять собой проблему.

— Я согласна, — ответила Юнис, и Джерри, открыв рот, резко обернулся. И увидел направленный ему в лицо маленький автоматический пистолет.

— Не все из нас замаскированы под низших животных, — объяснила девушка. — Стоило тебе копнуть поглубже…

И она выпустила три пули в голову Джерри.

Джек Шарки
Вот и поговори с ними

— На помощь! На помощь!

Генри едва не подскочил от изумления, услышав писклявый, отчаянно взывавший голосок. Он только что вернулся из соседнего кино, где снова показывали фантастический фильм «Муха», и все еще был под впечатлением заключительной жуткой сцены гибели героини в тенетах паука.

— Почудилось, — сказал он самому себе, но на всякий случай огляделся и спросил: — Ты где?

— В левом углу под потолком. Скорее! — пропищал голосок. В нем слышался ужас.

В указанном месте Генри ничего не увидел, и не удивительно, потому что его комнатушку освещала одна слабенькая пятнадцатисвечовая лампочка. Только взобравшись на стул с прямой спинкой и внимательно приглядевшись, он обнаружил в углу паутину, в которой билась маленькая оса: ее трепещущие крылья пытались разорвать предательскую сеть, но липкие нити, словно серые морские водоросли, опутывали ее все больше. За паутиной на стене притаился паук; все восемь глаз его горели жарче рубинов.

— Это ты зовешь? — недоверчиво спросил осу Генри.

— Я, конечно, — плаксиво отозвался тоненький голосок. — Скорее спаси меня, пока это чудище в хитиновой броне меня не прикончило!

Генри потянулся было к паутине, но приостановился.

— А что я получу за это? — осторожно спросил он.

— Сжалься! — взмолился голосок. — Сначала спаси, потом договоримся о награде.

— Ничего не выйдет, — сказал Генри. — Ты потом забьешься в какой-нибудь темный уголок, а я останусь ни с чем, только вывожусь в паутине.

— Ты жестокий человек, — жалобно пропищал голосок.

— Совсем нет, — возразил Генри. — Я мягче воска. В том-то вся и беда. Я ни в чем не уверен — ни в завтрашнем дне, ни в своих силах, ни в своей внешности. Всю жизнь я читал книги о том, как стать сильным и как завоевывать симпатии, а посмотри, что из этого вышло!

Помолчав, голосок неуверенно произнес:

— Да, пожалуй, ты не Геркулес.

— Знаю, — грустно согласился Генри. — Во мне всего сто фунтов веса, рост — пять футов три дюйма, у меня прыщи, больные глаза и редкие волосы. Вряд ли это в твоей власти, но, если ты хоть что-нибудь можешь, помоги мне стать другим.

— Честно говоря, как раз это в моей власти, — признался голосок. — Я вовсе не то, чем кажусь, поэтому я и могу с тобой разговаривать. Злой дух, мой соперник, превратил меня в насекомое, а я — добрый дух.

— Добрый дух? — Генри чуть не поперхнулся. — Вроде джинна из «Тысячи и одной ночи»? Волшебное существо, — которое исполняет желания и все такое?

— Вот и-и-именно! — пропищал тоненький-тоненький голосок. — А теперь раздави скорее это отвратительное создание, пока оно до меня не добралось, и я исполню твое желание!

— Но если ты обладаешь такой властью, почему бы тебе просто не испепелить это создание или как там его еще? — подозрительно спросил Генри.

— Духи, — ответил голосок, — никогда не пользуются своим могуществом ради самих себя: они могут служить только своему господину.

Это прозвучало как цитата из священной книги.

— Вы что, даете такую клятву или как? — спросил Генри.

— Разумеется! Иначе нельзя стать могущественным духом. Для этого надо отказаться от власти над миром.

— А если нарушить клятву?

— Вся твоя волшебная сила улетучится, и ты станешь бесплотным духом, который только наблюдает за событиями, но ничего не может изменить. А это поистине ужасно!

— Могу себе представить, — сочувственно пробормотал Генри. — Но постой, почему только одно желание? Я вроде слышал, вы исполняете три.

Маленькая оса еще отчаяннее забилась в паутине. Паук перебежал на другой край своей сети и оттуда продолжал за ней следить.

— Люди стали слишком жадными и загадывают слишком хитрые желания, — объяснил голосок. — Поэтому теперь мы сократили норму до одного.

— Неужели нельзя исполнить три желания? — настаивал Генри. — Даже ради спасения жизни?

— Нельзя. Если я попробую исполнить больше одного желания, я нарушу клятву и вся моя волшебная сила пропадет.

— Вот беда, — вздохнул Генри. — Просто не знаю, чего и пожелать.

— Прежде спаси меня, придумаешь потом!

— Ну нет, — сказал Генри. — Все духи коварны. Я хочу, чтобы мое желание было исполнено до того, как я тебя вызволю, — так будет вернее.

— Вернее не вернее, пусть будет по-твоему, — заверещал голосок. Только думай скорее!

Генри думал изо всех сил, тревожно поглядывая на паутину: а ну как его добрый дух погибнет, пока он раздумывает! Но в такой спешке решиться на что-либо было страшно трудно.

— Я, наверное, мог бы пожелать богатства, — медленно проговорил он. Богатому человеку все доступно, как бы он ни выглядел…

— Ты хочешь денег? — спросил голосок. — По рукам!

Устрашающе сверкнула желто-лимонная молния, пронесся порыв горячего ветра, и всю комнату вдруг затопил водопад порхающих зеленых банкнотов, среди которых сверкающими каплями падали изумруды. На кухонном столике появилось множество драгоценных колец с рубинами и сердоликами, ониксами и топазами, а раковина умывальника на глазах Генри наполнилась до краев золотыми дублонами.

— Теперь спаси меня! — крикнул голосок.

— По-по-погоди, — пробормотал Генри, ошеломленный всеми этими сокровищами; сердце его так колотилось, что он едва мог говорить. Погоди… Но ведь богатство — это еще не все!

— Что такое?! — взвыл голосок почти в отчаянии. — Ты получил царский выкуп и еще сомневаешься?

Генри провел ладонью по своим реденьким волосишкам, взглянул на свою цыплячью грудь и выступающий животик, — кругленький, словно дынька, но как он портил фигуру! — поморгал близорукими глазками и буркнул:

— Я хотел сказать, что даже со всеми этими деньгами и властью, которую они дают, даже в компании всяких приживальщиков, друзей до первого черного дня, мне придется всю жизнь видеть свое уродство, жить с ним, и я…

— Будь по-твоему! — всхлипнул голосок. — Да свершится!