Он сдержал слово, и несколько часов спустя «мисс Адамс» уже выходила из Тюильри, где размещались и Конвент, и Комитет, правда, уже не такие устрашающие, как раньше. В кармане ее покоилось разрешение на посещение трижды в неделю «Марии-Терезии Капет». Получив его, она чуть было не расплакалась от радости, потому что никак не надеялась на то, что сможет видеть принцессу целых три раза в неделю! Она была безмерно благодарна полковнику Свану:

— Мне стыдно, что я пришла к вам лишь затем, чтобы попросить об услуге, в то время как я в Париже уже много дней, но…

— …но вы приехали в основном для того, чтобы повидаться с Батцем, ведь так?

— Да. Вам я могу признаться. Я хотела его видеть.

— И, думаю, вы его видели, — задумчиво произнес он, глядя, как осветилось ее бледное лицо при одном упоминании имени Батца. — Я тоже повидался с ним…

Лаура чуть не подскочила:

— И давно?

— На той неделе. Он был здесь… проездом… только убедился, что его вычеркнули из списков эмигрантов, и снова уехал.

— Опять в Брюссель?

— Нет, в свое имение в Шадье, но только не спрашивайте, что он там собирается делать, я об этом понятия не имею.

— Но он, надеюсь, вернется?

Тон Лауры сделался отрывистым, сухим. Ей было больно, что Жан даже не дал ей знать о себе. Почему он ее не позвал? Почему не увез с собой? Хоть бы и на несколько дней… А ей так хотелось взглянуть на это имение, скрытое от посторонних глаз так хорошо, что он даже думал везти туда короля!

— Есть вопросы, на которые у меня нет ответа, — мягко обратился к ней Сван, как видно без труда читающий все мысли Лауры по ее лицу, — но, уверяю вас, он скоро вернется. Не забудьте, что он еще не покончил с Конвентом. А Конвент все еще держится, несмотря на все удары, которые он на него обрушил. В общем, я не представляю его себе в тапочках в овернской глуши…

Обида прошла, и Лаура вдруг звонко рассмеялась:

— А вы думаете, что он когда-нибудь наденет тапочки?

— О нет! В Оверни ли, или в другом месте, но, думаю, на это он не способен. Ну же, Лаура, не терзайтесь! Вам нечего опасаться…

— Почему вы так думаете?

— Потому что при звуках вашего имени в его глазах зажигается свет… точно такой же, как и у вас, когда я назвал имя Батца. Я вам обоим желаю огромного счастья!

Уходя от Свана, Лаура все удивлялась поразительной интуиции и ясности сердца этого бонвивана. Он, безусловно, оставался верным другом, но страсть к делам вытеснила из его— души все остальные, в том числе нежные чувства. Но сегодня она была потрясена его проницательностью.

Несколько дней спустя, одетая с неброской элегантностью в белое муслиновое платье с желтыми полосами, в соломенном капоре с бело-желтыми лентами и с букетом роз в руках, Лаура появилась у ворот Тампля. Предъявив пропуск и заявив таким образом свое право на вход, она прошла через старый полуразрушенный дворец, пересекла внутреннюю шестиметровую стену, которую построил разрушитель Бастилии Палуа, чтобы изолировать башню. У единственного выхода она вновь показала свои бумаги, потом миновала прохладный тенистый сад с каштанами и оказалась перед низкой дверью, которую хорошо помнила. За дверью ей учтиво поклонился мужчина лет тридцати. Она знала, что это Гомен, сочувствующий комиссар, подпавший под очарование своей пленницы и сделавшийся практически ее слугой. С бьющимся сердцем она последовала за ним наверх, преодолевая сто восемьдесят каменных ступеней, ведущих с первого этажа на четвертый, где содержалась принцесса. Дубовая дверь, обитая гвоздями, была открыта, как и следующая, железная. Войдя в нее, Лаура оказалась в передней. Перед ней была последняя дверь, отделанная мелкой плиткой; в нее и постучал Гомен. Вышла женщина, это была, конечно, мадам де Шантерен. Ее острый взгляд недоверчиво посмотрел на Гомена и остановился на посетительнице.

— Гражданка Лаура Адамс, американка из Бостона, она получила разрешение приветствовать мадам. Вот ее документ.

Тонкие брови компаньонки взлетели высоко на белый лоб, укрытый волнами шелковых каштановых волос.

— Американка? — не смогла она сдержать изумления. И обратилась непосредственно к Лауре: — Где вы познакомились с мадам?

— В Версале и затем в Тюильри. Королева благоволила ко мне… — не вдаваясь в подробности, ответила Лаура.

— Вы жили во Франции?

— Долгие годы.

— Что-то вы слишком молоды, чтобы говорить о долгих годах!

Лауру охватило нетерпение. Как и мадам де Турзель, ее раздражал повелительный тон этой казалось бы симпатичной женщины:

— Возраст здесь ни при чем! Как бы то ни было, у меня есть официальное разрешение видеть принцессу. Собираетесь ли вы мне помешать?

— Боже упаси! Но вот уже несколько дней подряд к нам ходят такие странные личности!

Опасаясь, как бы эти слова всерьез не обидели прибывшую посетительницу, Гомен поспешил уточнить:

— Гражданка Шантерен намекает на гражданку Монкэрзен, которая называет себя Бурбон-Конти и кузиной мадам, но визиты ее мадам не любит…

— Надеюсь, со мной этого не произойдет… И она вошла…

Комната, в которой она оказалась, была средних размеров, но сводчатый потолок показался ей очень высоким. Прямо перед ней был большой камин, но без огня, ведь на улице было еще тепло, его-то Лаура разглядела, а вот все остальное как будто было покрыто туманом, кроме одного — кушетки, на которой сидела Мария-Терезия Шарлотта Французская с книгой в руке. Но она не читала: на ухо ей что-то шептала мадам де Шантерен, и она с удивлением взирала на женщину, пришедшую к ней с розами в руках.

Лаура встретилась с этим исполненным робости взглядом голубых глаз и чуть не потеряла сознание. Забыв о своей роли, она, отбросив букет, присела в глубоком реверансе, за который не смог бы ее упрекнуть даже самый строгий церемониймейстер. И, присев, не поднималась — ждала, когда ей позволят встать.

— Кто знает, возможно, и правда гражданка была при дворе? — заметила Шантерен с кислой усмешкой.

Застыв на мгновение, девушка, не говоря ни слова, мягко отстранила свою «наставницу» и, приблизившись к Лауре, взяла ее дрожащие руки в свои, помогая подняться. Когда они оказались лицом к лицу, Лаура увидела, что Ее Высочество выросла, повзрослела и стала очень походить на королеву, разве что черты ее лица были мягче… Она посмотрела Лауре прямо в глаза и на несколько секунд задержала взгляд, потом улыбнулась и, положив ей руки на плечи, поцеловала ее, прошептав:

— Как давно жду я вас, мадам де Понталек…

Нагнувшись, она подобрала букет и поднесла его к лицу:

— Как они прекрасны! Вы не забыли, что я любила белые розы!

— Я никогда не забуду вкусов Вашего Королевского Высочества…

— Прошу вас, называйте меня просто мадам! Наше время отличается простотой в обращении… и никакого третьего лица!

— Буду стараться, но что до ваших вкусов, мадам, мне часто доводилось беседовать о них с Полиной де Турзель, ее матерью и бедной принцессой де Ламбаль…

Это была чистая правда. Только одного не открыла Лаура: беседа о вкусах принцессы состоялась не под позолоченными сводами Версаля, где играли ее свадьбу, не в Тюильри, а в тюрьме Форс, где она целых две недели, с 10 августа по 2 сентября 1792 года, делила камеру с этими тремя женщинами. Тогда, пытаясь забыться и не слишком огорчаться из-за гнусностей своего мужа, она находила удовольствие в разговорах о маленькой девочке, которая так понравилась ей, о девочке, заботам о которой посвящала ее королева. Она хотела узнать о ней все.

— Так отрадно беседовать о тех, кого с нами нет! Сядьте подле меня. Милая Ренетта, — попросила она свою компаньонку, — будьте так любезны, не распорядитесь ли вы принести нам чай? Кажется, я припоминаю, что мисс… Адамс весьма его любила.

Поскольку Гомен ушел вниз, пришлось мадам де Шантерен самой спускаться за напитком. Отсутствовала она недолго и вскоре вернулась, задыхаясь от слишком быстрого восхождения по лестнице, но даже этого времени Лауре хватило, чтобы объяснить смену имени, дать свой адрес и уверить девушку в безоговорочной преданности. Та в изумлении распахнула восхищенные глаза, как будто слушала сказку, но жизненный опыт подсказывал ей, что все это было правдой.

Когда вернулась мадам де Шантерен в сопровождении мальчика-слуги, они уже говорили о музыке и Мария-Терезия со смехом восклицала:

— Знаете ли вы, милая Ренетта, что мисс Адамс принимает участие в этих чудесных концертах, которые мы слышим каждый день?

— В самом деле? И давно?

— Довольно давно. Впервые мы с мадам Клери поселились в ротонде еще осенью 1792 года, а потом нас по доносу оттуда выгнали. Но мы были даже рады, что все для нас еще хорошо кончилось. После Термидора мы вернулись обратно. Мадам и представить себе не может, насколько предана ей мадам Клери…