Впрочем, по мере того, как я вертел ключ в руках, разглядывая его со всех сторон, паника улеглась. Я покосился на свою соседку — она так и пожирала ключ взглядом. Я спрятал его в карман и решил, что, сойдя на своей остановке, заброшу его в какие-нибудь самые непролазные и темные заросли. И умою руки. Тощий остался в Нью-Йорке, а встретиться с ним снова в гигантском городе — один шанс из десяти тысяч.

Или — нет?

Сойдя с автобуса, я не выбросил ключ. Я передумал. Но и руку из кармана вынул. Я не хотел к нему прикасаться.

Раз уж я ввязался в непонятное, но темное дело (я был абсолютно убежден, что оно темное), у меня оставался только один выход, чтобы вернуть себе спокойствие. Отдать ключ. Противник знал, на какой автобус я сел, и если ему и впрямь так необходим этот ключ, уже завтра встретит меня на автовокзале. Я уже даже заготовил объяснение, на случай встречи.

— Вот, возьмите ваш ключ. Я и вправду не знал, что он у меня, но потом случайно обнаружил его в своем кармане. Должно быть, этот старик незаметно засунул его туда. Я не знаю, что это за ключ, да и не хочу знать. Меня даже не разбирает любопытство. Я хочу только выкинуть всю эту историю из головы.

Мне показалось, что такое объяснение вполне логично. Я ведь не обратился в полицию, не правда ли? Худой мне угрожал, а я никуда не пошел. Подумав об этом, я тут же спросил себя: «А что бы я там сказал?»

Рассказал про ключ? И неминуемо нарвался бы на совершенно логичный вопрос: «Вы намеренно убили Шлакмана или случайно столкнули?»

Сейчас, когда я пишу эти слова, они кажутся мне бессмысленными и даже бредовыми. Ведь полицейские не располагали никакими доказательствами, что я знал Шлакмана, или хотя бы хоть раз встречался с ним. Ну, какие, скажите на милость, у меня могли быть основания для того, чтобы столкнуть под поезд безобидного незнакомого старика! Увы, у страха глаза велики. В тот мартовский вечер я возвращался домой почти уверенный, что преднамеренно сбросил Шлакмана с платформы.

Я оглянулся через плечо. И продолжал озираться, пока не добрался до дома.

За ужином я едва прикоснулся к еде. Алиса запекла изумительную утку, которую подала на стол с рисом и апельсиновым соусом, но я даже смотреть не мог на тарелку.

Я был злым и недовольным и попытался сорвать свое раздражение на Алисе за то, что Полли уже спала, когда я вернулся.

— Неужели ты не могла хоть поиграть с ней чуть подольше? Мало того, что приходишь домой измученный, так даже на собственного ребенка взглянуть нельзя.

— А ты когда-нибудь пробовал расшевелить такую малышку, когда она клюет носом? — обиженно спросила Алиса. — При всем желании я не смогла бы этого сделать.

— Но ты ведь и не пыталась.

— Ну и что? Ты говоришь так, как будто я подсыпала ей снотворное. Джонни, поешь, прошу тебя — тебе сразу станет лучше.

— Я не голоден.

— Ты только расслабься и тогда появится аппетит. Утка очень вкусная.

— При чем тут «расслабься»? Я просто не голоден. И — хватит о еде. Если, конечно, отказываясь от твоей жареной утки, я не разрушаю наш брачный союз.

Алиса внимательно посмотрела на меня и грустно покачала головой.

— Джонни, что случилось? — спросила она.

— А что всегда случается? — сварливо ответил я. — Ничего. Ни черта не происходит. Целыми днями просиживаю за своей дурацкой доской, отрабатывая нищенское жалованье. И ничего не случается. И никогда не случалось прежде. И не случится впредь.

— Ну, хорошо, — миролюбиво улыбнулась Алиса. — Значит, день такой выдался. Может, попозже проголодаешься. А мы пока попробуем расслабиться.

— Каким образом?

— Что?

— Я говорю — каким образом? Ты заладила — расслабиться, расслабиться. Что ты имеешь в виду?

— Телевизор, например, посмотрим, — вздохнула Алиса.

— Ага. Телевизор, например, посмотрим.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Ровным счетом ничего. Я просто с тобой соглашаюсь. Посмотрим телевизор. Например.

— Ты вовсе со мной не соглашаешься, Джонни. Ты заряжен на ссору. Через пять минут мы вцепимся друг другу в глаза, как кошка с собакой. Ты этого добиваешься?

— Знаешь, сколько раз за последние несколько недель ты вот так же сидела за столом напротив меня и предлагала мне расслабиться?

— Я ведь люблю тебя, Джонни. А ты порой возвращаешься совершенно измочаленный. Вот тогда я и предлагаю тебе отдохнуть. Что тут дурного?

— Мне не десять лет. Если бы я мог, я бы и сам давно расслабился. Я не мальчик, черт возьми!

— Я знаю, Джонни. Что случилось?

— Прямо на моих глазах под поезд упал человек, — вдруг выпалил я и рассказал про старика. Про ключ и тощего, правда, умолчал.

Алиса внимательно выслушала, то и дело сочувственно кивая. Рассказывая ей про случай в метро, я вдруг заметил, какая она хорошенькая. Молодая и удивительно милая. И чего она во мне нашла, в тысячный раз невольно подумал я.

— Какой ужас! — вырвалось у нее, когда я закончил.

— И я позорно удрал. Сбежал. Вот — какой я молодец! Можешь гордиться своим мужем.

— Джонни, милый, этот человек погиб. Ты уже ничем не смог бы помочь ему. Есть люди, которых чужие несчастья просто притягивают. Они готовы хоть целыми днями напролет стоять и смотреть на жертвы аварии. Помню, однажды грузовик сбил женщину и вокруг мигом собралась толпа. Так вот, некоторые зеваки затеяли драку, чтобы пробиться поближе. Они даже не хотели помочь несчастной — их обуревало желание увидеть её страдания. Мне такое любопытство не по душе. Я рада, что ты ушел оттуда.

— Я вовсе не поэтому ушел.

— Да, Джонни. Я понимаю.

Я не мог объяснить ей подлинную причину своего бегства. Даже крохотную её часть. Я сказал:

— Я просто испугался. Нашлись бы очевидцы, которые указали бы на меня: «Вот он! Это он его толкнул.» Я ведь даже не прикоснулся к нему. Он сам отпрыгнул. Но я испугался и сбежал.

— Это вполне естественно, Джонни. Любой на твоем месте поступил бы точно так же.

— Да, естественно. Для меня такое поведение давно стало нормой. Как будто я жду, пока меня наградят медалью за примерную и прилежную службу. Не могу уволиться с идиотской опостылевшей работы. Боюсь честно высказать себе все, что о себе думаю. Боюсь попытать счастья в чем-то новом. Скоро стану самого себя бояться. И все это, оказывается — вполне естественно.

Мы уже ложились в постель. Я был в пижаме, а моя жена — в ночной рубашке. Вдруг Алиса прижалась ко мне и сказала:

— Знаешь, Джонни, мы с тобой должны благодарить Бога — ведь у нас есть такая чудесная дочурка, замечательный дом и мы сами…

— Тоже мне дом — две спальни! Повернуться негде.

— Замечательный дом, в котором живут такие прекрасные люди.

— Что толку в наше время от прекрасных людей? И вообще — хватить болтать всякие глупости!

— Джонни!

— Ну, хорошо, извини, — вздохнул я. — Извини, что я так сказал.

Алиса старательно боролась с нахлынувшим гневом.

— Ты меня тоже извини, Джонни. Мне не следовало заводить этот разговор.

2. Девушка в подземке

Утром моя четырехлетняя дочурка Полли была само очарование. Алиса не вспоминала о вчерашней размолвке, а в синем небе ласково сияло солнце. Денек обещал выдаться не по-весеннему теплым. Полли веселилась до упаду, сочинив про меня стишок:

— А мой папа сосет лапу.

Стишок у неё получился немного куцый, но зато сочный, и за завтраком Полли пыжилась от гордости. Вдохновение не отразилось на её аппетите. Алиса испекла мой любимый черничный пирог с медом. Едва мы сели завтракать, как заглянул Алан Харрис, двенадцатилетний паренек, который убирал у нас в доме, а раз в неделю подстригал газон. Мы пригласили его за стол, составить нам компанию. Полли от паренька просто млела — довольно редкое явление для четырехлеток.

— А мой папа сосет лапу, — важно возвестила она, как только Алан занял место за столом.

— В каком смысле? — удивился Алан.

Полли поставила локти на стол, оперлась на них своим кукольным личиком и принялась пожирать Алана глазами. Глазищи у неё были замечательные: огромные и бездонно-синие. Сейчас они смотрели на подростка с недетским обожанием. Впрочем, Алана Харриса это, похоже, не слишком беспокоило — он за обе щеки уписывал сладкий пирог, закопавшись в него по самые уши. Я неодобрительно покачал головой. Не к лицу, мне кажется, двенадцатилетнему мужчине позволять своему чувству голода брать верх над романтикой. Да и моей дочери не подобает расточать свою любовь с такой готовностью.

— Это стихотворение, — заявила она.

— Стихотворение? — С набитым ртом у него это прозвучало как «штихошваренье».

— Да.

Алан проглотил огромный кусок пирога и заявил, что ему так не кажется. Полли возмутилась.